Катерина Львовна и приподняла
кверху свои локоточки.
Сергей обнял молодую хозяйку и прижал ее твердую грудь к своей красной
рубашке. Катерина Львовна только было шевельнула плечами, а Сергей приподнял
ее от полу, подержал на руках, сжал и посадил тихонько на опрокинутую мерку.
Катерина Львовна не успела даже распорядиться своей хваленою силою.
Красная-раскрасная, поправила она, сидя на мерке, свалившуюся с плеча шубку
и тихо пошла из амбара, а Сергей молодецки кашлянул и крикнул:
- Ну вы, олухи царя небесного! Сыпь, не зевай, гребла не замай; будут
вершки, наши лишки.
Будто как он и внимания не обратил на то, что сейчас было.
- Девичур этот проклятый Сережка! - рассказывала, плетясь за Катериной
Львовной, кухарка Аксинья. - Всем вор взял - что ростом, что лицом, что
красотой, и улестит и до греха доведет. А что уж непостоянный, подлец,
пренепостоянный-непостоянный!
- А ты, Аксинья... того, - говорила, идучи впереди ее, молодая хозяйка,
- мальчик-то твой у тебя жив?
- Жив, матушка, жив - что ему! Где они не нужны-то кому, у тех они ведь
живущи.
- И откуда это он у тебя?
- И-и! так, гулевой - на народе ведь живешь-то - гулевой.
- Давно он у нас, этот молодец?
- Кто это? Сергей-то, что ли?
- Да.
- С месяц будет. У Копчоновых допреж служил, так прогнал его хозяин. -
Аксинья понизила голос и досказала: - Сказывают, с самой хозяйкой в любви
был... Ведь вот, треанафемская его душа, какой смелый!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Теплые молочные сумерки стояли над городом. Зиновий Борисыч еще не
возвращался с попрудки. Свекра Бориса Тимофеича тоже не было дома: поехал к
старому приятелю на именины, даже и к ужину заказал себя не дожидаться.
Катерина Львовна от нечего делать рано повечерила, открыла у себя на вышке
окошечко и, прислонясь к косяку, шелушила подсолнечные зернышки. Люди в
кухне поужинали и расходились по двору спать: кто под сараи, кто к амбарам,
кто на высокие душистые сеновалы. Позже всех вышел из кухни Сергей. Он
походил по двору, спустил цепных собак, посвистал и, проходя мимо окна
Катерины Львовны, поглядел на нее и низко ей поклонился.
- Здравствуй, - тихо сказала ему с своей вышки Катерина Львовна, и двор
смолк, словно пустыня.
- Сударыня! - произнес кто-то через две минуты у запертой двери
Катерины Львовны.
- Кто это? - испугавшись, спросила Катерина Львовна.
- Не извольте пугаться: это я, Сергей, - отвечал приказчик.
- Что тебе, Сергей, нужно?
- Дельце к вам, Катерина Ильвовна, имею: просить вашу милость об одной
малости желаю; позвольте взойти на минуту.
Катерина Львовна повернула ключ и впустила Сергея.
- Что тебе? - спросила она, сама отходя к окошку.
- Пришел к вам, Катерина Ильвовна, попросить, нет ли у вас какой-нибудь
книжечки почитать. Скука очень одолевает.
- У меня, Сергей, нет никаких книжек: не читаю я их, - отвечала
Катерина Львовна.
- Такая скука, - жаловался Сергей.
- Чего тебе скучать!
- Помилуйте, как не скучать: человек я молодой, живем мы словно как в
монастыре каком, а вперед видишь только то, что, может быть, до гробовой
доски должен пропадать в таком одиночестве. Даже отчаянье иногда приходит.
- Чего ж ты не женишься?
- Легко сказать, сударыня, жениться! На ком тут жениться? Человек я
незначительный; хозяйская дочь за меня не пойдет, а по бедности все у нас,
Катерина Ильвовна, вы сами изволите знать, необразованность. Разве оне могут
что об любви понимать как следует! Вот изволите видеть, какое ихнее и у
богатых-то понятие. Вот вы, можно сказать, каждому другому человеку, который
себя чувствует, в утешение бы только для него были, а вы у них как канарейка
в клетке содержитесь.
- Да, мне скучно, - сорвалось у Катерины Львовны.
- Как не скучать, сударыня, в эдакой жизни! Хоша бы даже и предмет
какой у вас был со стороны, так, как другие прочие делают, так вам и видеть-
ся с ним даже невозможно.
- Ну это ты... не то совсем. Мне вот, когда б я себе ребеночка бы
родила, вот бы с ним, кажется, и весело стало.
- Да ведь это, позвольте вам доложить, сударыня, ведь и ребенок тоже от
чего-нибудь тоже бывает, а не так же. Нешто теперь, по хозяевам столько лет
живши и на эдакую женскую жизнь по купечеству глядючи, мы тоже не понимаем?
Песня поется: "без мила дружка обуяла грусть-тоска", и эта тоска, доложу
вам, Катерина Ильвовна, собственному моему сердцу столь, могу сказать,
чувствительна, что вот взял бы я его вырезал булатным ножом из моей груди и
бросил бы к вашим ножкам. И легче, сто раз легче бы мне тогда было...
У Сергея задрожал голос.
- Что это ты мне тут про свое сердце сказываешь? Мне это ни к чему. Иди
ты себе...
- Нет, позвольте, сударыня, - произнес Сергей, трепеща всем телом и
делая шаг к Катерине Львовне. - Знаю я, вижу и очень даже чувствую и
понимаю, что и вам не легче моего на свете; ну только теперь, - произнес он
одним придыханием, - теперь все это состоит в эту минуту в ваших руках и в
вашей власти.
- Ты чего? чего? Чего ты пришел ко мне? Я за окно брошусь, - говорила
Катерина Львовна, чувствуя себя под несносною властью неописуемого страха, и
схватилась рукою за подоконницу.
- Жизнь ты моя несравненная! на что тебе бросаться? - развязно
прошептал Сергей и, оторвав молодую хозяйку от окна, крепко ее обнял.
- Ox! ox! пусти, - тихо стонала Катерина Львовна, слабея под горячими
поцелуями Сергея, а сама мимовольно прижималась к его могучей фигуре.
Сергей поднял хозяйку, как ребенка, на руки и унес ее в темный угол.
В комнате наступило безмолвие, нарушавшееся только мерным тиканьем
висевших над изголовьем кровати Катерины Львовны карманных часов ее мужа; но
это ничему не мешало.
- Иди, - говорила Катерина Львовна через полчаса, не смотря на Сергея и
поправляя перед маленьким зеркальцем свои разбросанные волосы.
- Чего я таперича отсюдова пойду, - отвечал ей счастливым голосом
Сергей.
- Свекор двери запрет.
- Эх, душа, душа! Да каких ты это людей знала, что им только дверью к
женщине и дорога? Мне что к тебе, что от тебя - везде двери, - отвечал
молодец, указывая на столбы, поддерживающие галерею,

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Зиновий Борисыч еще неделю не бывал домой, и всю эту неделю жена его,
что ночь, до самого бела света гуляла с Сергеем.
Много было в эти ночи в спальне Зиновия Борисыча и винца из свекрового
погреба попито, и сладких сластей поедено, и в сахарные хозяйкины уста
поцеловано, и черными кудрями на мягком изголовье поиграно. Но не все дорога
идет скатертью, бывают и перебоинки.
Не спалось Борису Тимофеичу: блуждал старик в пестрой ситцевой рубашке
по тихому дому, подошел к одному окну, подошел к другому, смотрит, а по
столбу из-под невесткина окна тихо-тихохонько спускается книзу красная
рубаха молодца Сергея. Вот тебе и новость! Выскочил Борис Тимофеич и хвать
молодца за ноги. Тот развернулся было, чтоб съездить хозяина от всего сердца
по уху, да и остановился, рассудив, что шум выйдет.
- Сказывай, - говорит Борис Тимофеич, - где был, вор ты эдакой?
- А где был, - говорит, - там меня, Борис Тимофеич, сударь, уж нету, -
отвечал Сергей.
- У невестки ночевал?
- Про то, хозяин, опять-таки я знаю, где ночевал; а ты вот что, Борис
Тимофеич, ты моего слова послушай: что, отец, было, того назад не воротишь;
не клади ж ты по крайности позору на свой купеческий дом. Сказывай, чего ты
от меня теперь хочешь? Какого ублаготворения желаешь?
- Желаю я тебе, аспиду, пятьсот плетей закатить, - отвечал Борис
Тимофеич.
- Моя вина-твоя воля, - согласился молодец. - Говори, куда идти за
тобой, и тешься, пей мою кровь.
Повел Борис Тимофеич Сергея в свою каменную кладовеньку, и стегал он
его нагайкою, пока сам из сил выбился. Сергей ни стона не подал, но зато
половину рукава у своей рубашки зубами изъел.
Бросил Борис Тимофеич Сергея в кладовой, пока взбитая в чугун спина
заживет;