сунул он ему глиняный кувшин водицы, запер его большим замком и по-
слал за сыном.
Но за сто верст на Руси по проселочным дорогам еще и теперь не скоро
ездят, а Катерине Львовне без Сергея и час лишний пережить уже невмоготу
стало. Развернулась она вдруг во всю ширь своей проснувшейся натуры и такая
стала решительная, что и унять ее нельзя. Проведала она, где Сергей,
поговорила с ним через железную дверь и кинулась ключей искать. "Пусти,
тятенька, Сергея", - пришла она к свекру.
Старик так и позеленел. Он никак не ожидал такой наглой дерзости от
согрешившей, но всегда до сих пор покорной невестки.
- Что ты это, такая-сякая, - начал он срамить Катерину Львовну.
- Пусти, - говорит, - я тебе совестью заручаюсь, что еще худого промеж
нас ничего не было.
- Худого, - говорит, - не было! - а сам зубами так и скрипит. - А чем
вы там с ним по ночам займались? Подушки мужнины перебивали?
А та все с своим пристает: пусти его да пусти.
- А коли так, - говорит Борис Тимофеич, - так вот же тебе: муж приедет,
мы тебя, честную жену, своими руками на конюшне выдерем, а его, подлеца, я
завтра же в острог отправлю.
Тем Борис Тимофеич и порешил; но только это решение его не состоялось.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Поел Борис Тимофеич на ночь грибков с кашицей, и началась у него
изжога; вдруг схватило его под ложечкой; рвоты страшные поднялись, и к утру
он умер, и как раз так, как умирали у него в амбарах крысы, для которых
Катерина Львовна всегда своими собственными руками приготовляла особое
кушанье с порученным ее хранению опасным белым порошком.
Выручила Катерина Львовна своего Сергея из стариковской каменной
кладовой и без всякого зазора от людских очей уложила его отдыхать от
свекровых побоев на мужниной постели; а свекра, Бориса Тимофеича, ничтоже
сумняся, схоронили по закону христианскому. Дивным делом никому и невдомек
ничего стало: умер Борис Тимофеич, да и умер, поевши грибков, как многие,
поевши их, умирают. Схоронили Бориса Тимофеича спешно, даже и сына не
дождавшись, потому что время стояло на дворе теплое, а Зиновия Борисыча
посланный не застал на мельнице. Тому лес случайно как-то дешево попался еще
верст за сто: посмотреть его поехал и никому путем не объяснил, куда поехал.
Справившись с этим делом, Катерина Львовна уж совсем разошлась. То она
была баба неробкого десятка, а тут и нельзя было разгадать, что такое она
себе задумала; ходит козырем, всем по дому распоряжается, а Сергея так от
себя и не отпускает. Задивились было этому по двору, да Катерина Львовна
всякого сумела найти своей щедрой рукой, и все это дивованье вдруг сразу
прошло. "Зашла, - смекали, - у хозяйки с Сергеем алигория, да и только. -
Ее, мол, это дело, ее и ответ будет".
А тем временем Сергей выздоровел, разогнулся и опять молодец молодцом,
живым кречетом заходил около Катерины Львовны, и опять пошло у них снова
житье разлюбезное. Но время катилось не для них одних: спешил домой из
долгой отлучки и обиженный муж Зиновий Борисыч.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На дворе после обеда стоял пеклый жар, и проворная муха несносно
докучала. Катерина Львовва закрыла окно в спальне ставнями и еще шерстяным
платком его изнутри завесила, да и легла с Сергеем отдохнуть на высокой
купеческой постели. Спит и не спит Катерина Львовна, а только так ее и
смаривает, так лицо потом и обливается, и дышится ей таково горячо и
тягостно. Чувствует Катерина Львовна, что пора ей и проснуться; пора идти в
сад чай пить, а встать никак не может. Наконец кухарка подошла и в дверь
постучала: "Самовар, - говорит, - под яблонью глохнет". Катерина Львовна
насилу прокинулась и ну кота ласкать. А кот промежду ее с Сергеем трется,
такой славный, серый, рослый да претолстющий-толстый... и усы как у
оброчного бурмистра. Катерина Львовна заворошилась в его пушистой шерсти, а
он так к ней с рылом и лезет: тычется тупой мордой в упругую грудь, а сам
такую тихонькую песню поет, будто ею про любовь рассказывает. "И чего еще
сюда этот котище зашел? - думает Катерина Львовна. - Сливки тут-то я на окне
поставила: беспременно он, подлый, у меня их вылопает. Выгнать его", -
решила она и хотела схватить кота и выбросить, а он, как туман, так мимо
пальцев у нее и проходит. "Однако откуда же этот кот у нас взялся? -
рассуждает в кошмаре Катерина Львовна. - Никогда у нас в спальне никакого
кота не было, а тут ишь какой забрался!" Хотела она опять кота рукой взять,
а его опять нет. "О, да что ж это такое? Уж это, полно, кот ли?", - подумала
Катерина Львовна. Оторопь ее вдруг взяла и сон и дрему совсем от нее
прогнала. Оглянулась Катерина Львовна по горнице - никакого кота нет, лежит
только красивый Сергей и своей могучей рукой ее грудь к своему горячему лицу
прижимает.
Встала Катерина Львовна, села на постель, целовала, целовала Сергея,
миловала, миловала его, поправила измятую перину и пошла в сад чай пить;
а солнце уже совсем свалило, и на горячо прогретую землю спускается
чудный, волшебный вечер.
- Заспалась я, - говорила Аксинье Катерина Львовна и уселась на ковре
под цветущею яблонью чай пить. - И что это такое, Аксиньюшка, значит? -
пытала она кухарку, вытирая сама чайным полотенцем блюдечко.
- Что, матушка?
- Не то что во сне, а вот совсем наяву кот ко мне все какой-то лез.
- И, что ты это?
- Право, кот лез.
Катерина Львовна рассказала, как к ней лез кот.
- И зачем тебе его было ласкать?
- Ну вот поди ж! сама не знаю, зачем я его ласкала.
- Чудно, право! - восклицала кухарка.
- Я и сама надивиться не могу.
- Это беспременно вроде как к тебе кто-нибудь прибьется, что ли, либо
еще что-нибудь такое выйдет.
- Да что ж такое именно?
- Ну именно что - уж этого тебе никто, милый друг, объяснить не может,
что именно, а только что-нибудь да будет.
- Месяц все во сне видела, а потом этот кот, - продолжала Катерина
Львовна.
- Месяц это младенец. Катерина Львовна покраснела.
- Не спослать ли сюда к твоей милости Сергея? - попытала ее
напрашивающаяся в наперсницы Аксинья.
- Ну что ж, - отвечала Катерина Львовна, - и то правда, поди пошли его:
я его чаем тут напою.
- То-то, я говорю, что послать его, - порешила Аксинья и закачалась
уткою к садовой калитке.
Катерина Львовна и Сергею про кота рассказала.
- Мечтанье одно, - отвечал Сергей.
- С чего ж его, этого мечтанья, прежде, Сережа, никогда не было?
- Мало чего прежде не бывало! бывало, вон я на тебя только глазком
гляжу да сохну, а нонче вона! Всем твоим белым телом владею.
Сергей обнял Катерину Львовну, перекружил на воздухе и, шутя, бросил ее
на пушистый ковер.
- Ух, голова закружилась, - заговорила Катерина Львовна. - Сережа!
поди-ка сюда; сядь тут возле, - позвала она, нежась и потягиваясь в
роскошной позе.
Молодец, нагнувшись, вошел под низкую яблонь, залитую белыми цветами, и
сел на ковре в ногах у Катерины Львовны.
- А ты сох же по мне, Сережа?
- Как же не сох.
- Как же ты сох? Расскажи мне про это.
- Да как про это расскажешь? Разве можно про это изъяснить, как
сохнешь? Тосковал.
- Отчего ж я этого, Сережа, не чувствовала, что ты по мне убиваешься?
Это ведь, говорят, чувствуют. Сергей промолчал.
- А ты для чего песни пел, если тебе по мне скучно было? что? Я ведь
небось слыхала, - как ты на галдарее пел, - продолжала спрашивать, ласкаясь,
Катерина Львовна.
- Что ж что песни пел? Комар вон и весь свой век поет, да ведь не с
радости, - отвечал сухо Сергей.
Вышла пауза. Катерина Львовна была полна высочайшего восторга от этих
признаний Сергея.
Ей хотелось говорить, а Сергей супился и молчал.
- Посмотри, Сережа, рай-то, рай-то какой! - воскликнула Катерина
Львовна, смотря сквозь покрывающие ее густые ветви цветущей яблони на чистое
голубое небо, на котором стоял полный погожий месяц.
Лунный свет,