→ → Лесков Николай → Левша
Когда император Александр Павлович окончил венский совет, то он захотел
по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть. Объездил он
все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные
разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону
преклонять хотели, но при нем был донской казак Платов, который этого
склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил.
И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень
интересуется, то все провожатые молчат, а Платов сейчас скажет: "так и так,
и у нас дома свое не хуже есть,-- и чем-нибудь отведет.
Англичане это знали и к приезду государеву выдумали разные хитрости,
чтобы его чужестранностью пленить и от русских отвлечь, и во многих случаях
они этого достигали, особенно в больших собраниях, где Платов не мог
по-французски вполне говорить; но он этим мало и интересовался, потому что
был человек женатый и все французские разговоры считал за пустяки, которые
не стоят воображения. А когда англичане стали звать государя во всякие свои
цейгаузы, оружейные и мыльно-пильные заводы, чтобы показать свое над нами во
всех вещах преимущество и тем славиться,-- Платов сказал себе:
-- Ну уж тут шабаш. До этих пор еще я терпел, а дальше нельзя. Сумею я
или не сумею говорить, а своих людей не выдам.
И только он сказал себе такое слово, как государь ему говорит:
-- Так и так, завтра мы с тобою едем их оружейную кунсткамеру смотреть.
Там,-- говорит,-- такие природы совершенства, что как посмотришь, то уже
больше не будешь спорить, что мы, русские, со своим значением никуда не
годимся.
Платов ничего государю не ответил, только свой грабоватый нос в
лохматую бурку спустил, а пришел в свою квартиру, велел денщику подать из
погребца фляжку кавказской водки-кислярки[1], дерябнул хороший стакан, на
дорожний складень богу помолился, буркой укрылся и захрапел так, что во всем
доме англичанам никому спать нельзя было.
Думал: утро ночи мудренее.
На другой день поехали государь с Платовым в кунсткамеры. Больше
государь никого из русских с собою не взял, потому что карету им подали
двухсестную.
Приезжают в пребольшое здание -- подъезд неописанный, коридоры до
бесконечности, а комнаты одна в одну, и, наконец, в самом главном зале
разные огромадные бюстры, и посредине под Балдахином стоит Аболон
полведерский.
Государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен и на что смотрит;
а тот идет глаза опустивши, как будто ничего не видит,-- только из усов
кольца вьет.
Англичане сразу стали показывать разные удивления и пояснять, что к
чему у них приноровлено для военных обстоятельств: буреметры морские,
мерблюзьи мантоны пеших полков, а для конницы смолевые непромокабли.
Государь на все это радуется, все кажется ему очень хорошо, а Платов держит
свою ажидацию, что для него все ничего не значит.
Государь говорит:
-- Как это возможно -- отчего в тебе такое бесчувствие? Неужто тебе
здесь ничто не удивительно? А Платов отвечает:
-- Мне здесь то одно удивительно, что мои донцы-молодцы без всего этого
воевали и дванадесять язык прогнали.
Государь говорит:
-- Это безрассудок.
Платов отвечает:
-- Не знаю, к чему отнести, но спорить не смею и должен молчать.
А англичане, видя между государя такую перемолвку, сейчас подвели его к
самому Аболону полведерскому и берут у того из одной руки Мортимерово ружье,
а из другой пистолю.
-- Вот,-- говорят,-- какая у нас производительность,-- и подают ружье.
Государь на Мортимерово ружье посмотрел спокойно, потому что у него
такие в Царском Селе есть, а они потом дают ему пистолю и говорят:
-- Это пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства -- ее наш
адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул.
Государь взглянул на пистолю и наглядеться не может.
Взахался ужасно.
-- Ах, ах, ах,-- говорит,-- как это так... как это даже можно так тонко
сделать! -- И к Платову по-русски оборачивается и говорит: -- Вот если бы у
меня был хотя один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый
был и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.
А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие
шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: "Это не
отворяется", а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз,
повернул два -- замок и вынулся. Платов показывает государю собачку, а там
на самом сугибе сделана русская надпись: "Иван Москвин во граде Туле".
Англичане удивляются и друг дружку поталкивают:
-- Ох-де, мы маху дали!
А государь Платову грустно говорит:
-- Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем.
Сели опять в ту же двухсестную карету и поехали, и государь в этот день
на бале был, а Платов еще 6ольший стакан кислярки выдушил и спал крепким
казачьим сном.
Было ему и радостно, что он англичан оконфузил, а тульского мастера на
точку вида поставил, но было и досадно: зачем государь под такой случай
англичан сожалел!
"Через что это государь огорчился? -- думал Платов, -- совсем того не
понимаю",-- и в таком рассуждении он два раза вставал, крестился и водку
пил, пока насильно на себя крепкий сон навел.
А англичане же в это самое время тоже не спали, потому что и им
завертело. Пока государь на бале веселился, они ему такое новое удивление
подстроили, что у Платова всю фантазию отняли.
На другой день, как Платов к государю с добрым утром явился, тот ему и
говорит:
-- Пусть сейчас заложат двухсестную карету, и поедем в новые
кунсткамеры смотреть.
Платов даже осмелился доложить, что не довольно ли, мол, чужеземные
продукты смотреть и не лучше ли к себе в Россию собираться, но государь
говорит:
-- Нет, я еще желаю другие новости видеть: мне хвалили, как у них
первый сорт сахар делают.
Поехали.
Англичане всє государю показывают: какие у них разные первые сорта, а
Платов смотрел, смотрел да вдруг говорит:
-- А покажите-ка нам ваших заводов сахар молво?
А англичане и не знают, что это такое молво. Перешептываются,
перемигиваются, твердят друг дружке: "Молво, молво", а понять не могут, что
это у нас такой сахар делается, и должны сознаться, что у них все сахара
есть, а "молва" нет.
Платов говорит:
-- Ну, так и нечем хвастаться. Приезжайте к нам, мы вас напоим чаем с
настоящим молво Бобринского завода.
А государь его за рукав дернул и тихо сказал:
-- Пожалуйста, не порть мне политики.
Тогда англичане позвали государя в самую последнюю кунсткамеру, где у
них со всего света собраны минеральные камни и нимфозории, начиная с самой
огромнейшей египетской керамиды до закожной блохи, которую глазам видеть
невозможно, а угрызение ее между кожей и телом.
Государь поехал.
Осмотрели керамиды и всякие чучелы и выходят вон, а Платов думает себе:
"Вот, слава богу, все благополучно: государь ничему не удивляется".
Но только пришли в самую последнюю, комнату, а тут стоят их рабочие в
тужурных жилетках и в фартуках и держат поднос, на котором ничего нет.
Государь вдруг и удивился, что ему подают пустой поднос.
-- Что это такое значит? -- спрашивает; а аглицкие мастера отвечают:
-- Это вашему величеству наше покорное поднесение.
-- Что же это?
-- А вот, -- говорят, -- изволите видеть сориночку?
Государь посмотрел и видит: точно, лежит на серебряном подносе самая
крошечная соринка.
Работники говорят:
-- Извольте пальчик послюнить и ее на ладошку взять.
-- На что же мне эта соринка?
-- Это, -- отвечают, -- не соринка, а нимфозория.
-- Живая она?
-- Никак нет,-- отвечают,-- не живая,
Рейтинг произведения:
4.4 из 5
4.4 из 5
Левша
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Когда император Александр Павлович окончил венский совет, то он захотел
по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть. Объездил он
все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные
разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону
преклонять хотели, но при нем был донской казак Платов, который этого
склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил.
И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень
интересуется, то все провожатые молчат, а Платов сейчас скажет: "так и так,
и у нас дома свое не хуже есть,-- и чем-нибудь отведет.
Англичане это знали и к приезду государеву выдумали разные хитрости,
чтобы его чужестранностью пленить и от русских отвлечь, и во многих случаях
они этого достигали, особенно в больших собраниях, где Платов не мог
по-французски вполне говорить; но он этим мало и интересовался, потому что
был человек женатый и все французские разговоры считал за пустяки, которые
не стоят воображения. А когда англичане стали звать государя во всякие свои
цейгаузы, оружейные и мыльно-пильные заводы, чтобы показать свое над нами во
всех вещах преимущество и тем славиться,-- Платов сказал себе:
-- Ну уж тут шабаш. До этих пор еще я терпел, а дальше нельзя. Сумею я
или не сумею говорить, а своих людей не выдам.
И только он сказал себе такое слово, как государь ему говорит:
-- Так и так, завтра мы с тобою едем их оружейную кунсткамеру смотреть.
Там,-- говорит,-- такие природы совершенства, что как посмотришь, то уже
больше не будешь спорить, что мы, русские, со своим значением никуда не
годимся.
Платов ничего государю не ответил, только свой грабоватый нос в
лохматую бурку спустил, а пришел в свою квартиру, велел денщику подать из
погребца фляжку кавказской водки-кислярки[1], дерябнул хороший стакан, на
дорожний складень богу помолился, буркой укрылся и захрапел так, что во всем
доме англичанам никому спать нельзя было.
Думал: утро ночи мудренее.
На другой день поехали государь с Платовым в кунсткамеры. Больше
государь никого из русских с собою не взял, потому что карету им подали
двухсестную.
Приезжают в пребольшое здание -- подъезд неописанный, коридоры до
бесконечности, а комнаты одна в одну, и, наконец, в самом главном зале
разные огромадные бюстры, и посредине под Балдахином стоит Аболон
полведерский.
Государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен и на что смотрит;
а тот идет глаза опустивши, как будто ничего не видит,-- только из усов
кольца вьет.
Англичане сразу стали показывать разные удивления и пояснять, что к
чему у них приноровлено для военных обстоятельств: буреметры морские,
мерблюзьи мантоны пеших полков, а для конницы смолевые непромокабли.
Государь на все это радуется, все кажется ему очень хорошо, а Платов держит
свою ажидацию, что для него все ничего не значит.
Государь говорит:
-- Как это возможно -- отчего в тебе такое бесчувствие? Неужто тебе
здесь ничто не удивительно? А Платов отвечает:
-- Мне здесь то одно удивительно, что мои донцы-молодцы без всего этого
воевали и дванадесять язык прогнали.
Государь говорит:
-- Это безрассудок.
Платов отвечает:
-- Не знаю, к чему отнести, но спорить не смею и должен молчать.
А англичане, видя между государя такую перемолвку, сейчас подвели его к
самому Аболону полведерскому и берут у того из одной руки Мортимерово ружье,
а из другой пистолю.
-- Вот,-- говорят,-- какая у нас производительность,-- и подают ружье.
Государь на Мортимерово ружье посмотрел спокойно, потому что у него
такие в Царском Селе есть, а они потом дают ему пистолю и говорят:
-- Это пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства -- ее наш
адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул.
Государь взглянул на пистолю и наглядеться не может.
Взахался ужасно.
-- Ах, ах, ах,-- говорит,-- как это так... как это даже можно так тонко
сделать! -- И к Платову по-русски оборачивается и говорит: -- Вот если бы у
меня был хотя один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый
был и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.
А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие
шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: "Это не
отворяется", а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз,
повернул два -- замок и вынулся. Платов показывает государю собачку, а там
на самом сугибе сделана русская надпись: "Иван Москвин во граде Туле".
Англичане удивляются и друг дружку поталкивают:
-- Ох-де, мы маху дали!
А государь Платову грустно говорит:
-- Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем.
Сели опять в ту же двухсестную карету и поехали, и государь в этот день
на бале был, а Платов еще 6ольший стакан кислярки выдушил и спал крепким
казачьим сном.
Было ему и радостно, что он англичан оконфузил, а тульского мастера на
точку вида поставил, но было и досадно: зачем государь под такой случай
англичан сожалел!
"Через что это государь огорчился? -- думал Платов, -- совсем того не
понимаю",-- и в таком рассуждении он два раза вставал, крестился и водку
пил, пока насильно на себя крепкий сон навел.
А англичане же в это самое время тоже не спали, потому что и им
завертело. Пока государь на бале веселился, они ему такое новое удивление
подстроили, что у Платова всю фантазию отняли.
На другой день, как Платов к государю с добрым утром явился, тот ему и
говорит:
-- Пусть сейчас заложат двухсестную карету, и поедем в новые
кунсткамеры смотреть.
Платов даже осмелился доложить, что не довольно ли, мол, чужеземные
продукты смотреть и не лучше ли к себе в Россию собираться, но государь
говорит:
-- Нет, я еще желаю другие новости видеть: мне хвалили, как у них
первый сорт сахар делают.
Поехали.
Англичане всє государю показывают: какие у них разные первые сорта, а
Платов смотрел, смотрел да вдруг говорит:
-- А покажите-ка нам ваших заводов сахар молво?
А англичане и не знают, что это такое молво. Перешептываются,
перемигиваются, твердят друг дружке: "Молво, молво", а понять не могут, что
это у нас такой сахар делается, и должны сознаться, что у них все сахара
есть, а "молва" нет.
Платов говорит:
-- Ну, так и нечем хвастаться. Приезжайте к нам, мы вас напоим чаем с
настоящим молво Бобринского завода.
А государь его за рукав дернул и тихо сказал:
-- Пожалуйста, не порть мне политики.
Тогда англичане позвали государя в самую последнюю кунсткамеру, где у
них со всего света собраны минеральные камни и нимфозории, начиная с самой
огромнейшей египетской керамиды до закожной блохи, которую глазам видеть
невозможно, а угрызение ее между кожей и телом.
Государь поехал.
Осмотрели керамиды и всякие чучелы и выходят вон, а Платов думает себе:
"Вот, слава богу, все благополучно: государь ничему не удивляется".
Но только пришли в самую последнюю, комнату, а тут стоят их рабочие в
тужурных жилетках и в фартуках и держат поднос, на котором ничего нет.
Государь вдруг и удивился, что ему подают пустой поднос.
-- Что это такое значит? -- спрашивает; а аглицкие мастера отвечают:
-- Это вашему величеству наше покорное поднесение.
-- Что же это?
-- А вот, -- говорят, -- изволите видеть сориночку?
Государь посмотрел и видит: точно, лежит на серебряном подносе самая
крошечная соринка.
Работники говорят:
-- Извольте пальчик послюнить и ее на ладошку взять.
-- На что же мне эта соринка?
-- Это, -- отвечают, -- не соринка, а нимфозория.
-- Живая она?
-- Никак нет,-- отвечают,-- не живая,
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Русский драматический театр в Петербурге
2. По поводу крейцеровой сонаты
3. Легенды о совестном Даниле
4. Котин доилец и Платонида
5. Чёртовы куклы
6. Шерамур
7. Справедливый человек
8. Вдохновенные бродяги
9. Обойденные
10. Белый орел
Лесков Николай
1. Русский драматический театр в Петербурге
2. По поводу крейцеровой сонаты
3. Легенды о совестном Даниле
4. Котин доилец и Платонида
5. Чёртовы куклы
6. Шерамур
7. Справедливый человек
8. Вдохновенные бродяги
9. Обойденные
10. Белый орел
