что брат мой этой вещи удивлялся и чужих людей,
которые делали нимфозорию, больше всех хвалил, а я на своих надеюсь, что они
никого не хуже. Они моего слова не проронят и что-нибудь сделают.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Платов взял стальную блоху, и как поехал через Тулу на Дон, показал ее
тульским оружейникам и слова государевы им передал, а потом спрашивает:
-- Как нам теперь быть, православные?
Оружейники отвечают:
-- Мы, батюшка, милостивое слово государево чувствуем и никогда его
забыть не можем за то, что он на своих людей надеется, а как нам в настоящем
случае быть, того мы в одну минуту сказать не можем, потому что аглицкая
нацыя тоже не глупая, а довольно даже хитрая, и искусство в ней с большим
смыслом. Против нее,-- говорят,-- надо взяться подумавши и с божьим
благословением. А ты, если твоя милость, как и государь наш, имеешь к нам
доверие, поезжай к себе на тихий Дон, а нам эту блошку оставь, как она есть,
в футляре и в золотой царской табакерочке. Гуляй себе по Дону и заживляй
раны, которые принял за отечество, а когда назад будешь через Тулу ехать,--
остановись и спосылай за нами: мы к той поре, бог даст, что-нибудь
придумаем.
Платов не совсем доволен был тем, что туляки так много времени требуют
и притом не говорят ясно: что такое именно они надеются устроить. Спрашивал
он их так и иначе и на все манеры с ними хитро по-донски заговаривал; но
туляки ему в хитрости нимало не уступили, потому что имели они сразу же
такой замысел, по которому не надеялись даже, чтобы и Платов им поверил, а
хотели прямо свое смелое воображение исполнить, да тогда и отдать.
Говорят:
-- Мы еще и сами не знаем, что учиним, а только будем на бога
надеяться, и авось слово царское ради нас в постыждении не будет.
Так и Платов умом виляет, и туляки тоже.
Платов вилял, вилял, да увидал, что туляка ему не перевилять, подал им
табакерку с нимфозорией и говорит:
-- Ну, нечего делать, пусть,-- говорит,-- будет по-вашему; я вас знаю,
какие вы, ну, одначе, делать нечего,-- я вам верю, но только смотрите,
бриллиант чтобы не подменить и аглицкой тонкой работы не испортьте, да
недолго возитесь, потому что я шибко езжу: двух недель не пройдет, как я с
тихого Дона опять в Петербург поворочу,-- тогда мне чтоб непременно было что
государю показать.
Оружейники его вполне успокоили:
-- Тонкой работы,-- говорят,-- мы не, повредим и бриллианта не обменим,
а две недели нам времени довольно, а к тому случаю, когда назад
возвратишься, будет тебе что-нибудь государеву великолепию достойное
представить.
А что именно, этого так-таки и не сказали.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Платов из Тулы уехал, а оружейники три человека, самые искусные из них,
один косой левша, на щеке пятно родимое, а на висках волосья при ученье
выдраны, попрощались с товарищами и с своими домашними да, ничего никому не
сказывая, взяли сумочки, положили туда что нужно съестного и скрылись из
города.ы
Заметили за ними только то, что они пошли не в Московскую заставу, а в
противоположную, киевскую сторону, и думали, что они пошли в Киев почивающим
угодникам поклониться или посоветовать там с кем-нибудь из живых святых
мужей, всегда пребывающих в Киеве в изобилии.
Но это было только близко к истине, а не самая истина. Ни время, ни
расстояние не дозволяли тульским мастерам сходить в три недели пешком в Киев
да еще потом успеть сделать посрамительную для аглицкой нации работу. Лучше
бы они могли сходить помолиться в Москву, до которой всего "два девяносто
верст", а святых угодников и там почивает немало. А в другую сторону, до
Орла, такие же "два девяносто", да за Орел до Киева снова еще добрых пять
сот верст. Этакого пути скоро не сделаешь, да и сделавши его, не скоро
отдохнешь -- долго еще будут ноги остекливши и руки трястись.
Иным даже думалось, что мастера набахвалили перед Платовым, а потом как
пообдумались, то и струсили и теперь совсем сбежали, унеся с собою и царскую
золотую табакерку, и бриллиант, и наделавшую им хлопот аглицкую стальную
блоху в футляре.
Однако такое предположение было тоже совершенно неосновательно и
недостойно искусных людей, на которых теперь почивала надежда нации.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Туляки, люди умные и сведущие в металлическом деле, известны также как
первые знатоки в религии. Их славою в этом отношении полна и родная земля, и
даже святой Афон: они не только мастера петь с вавилонами, но они знают, как
пишется картина "вечерний звон", а если кто из них посвятит себя большему
служению и пойдет в монашество, то таковые слывут лучшими монастырскими
экономами, и из них выходят самые способные сборщики. На святом Афоне знают,
что туляки -- народ самый выгодный, и если бы не они, то темные уголки
России, наверно, не видали бы очень многих святостей отдаленного Востока, а
Афон лишился бы многих полезных приношений от русских щедрот и благочестия.
Теперь "афонские туляки" обвозят святости по всей нашей родине и мастерски
собирают сборы даже там, где взять нечего. Туляк полон церковного
благочестия и великий практик этого дела, а потому и те три мастера, которые
взялись поддержать Платова и с ним всю Россию, не делали ошибки, направясь
не к Москве, а на юг. Они шли вовсе не в Киев, а к Мценску, к уездному
городу Орловской губернии, в котором стоит древняя "камнесеченная" икона св.
Николая; приплывшая сюда в самые древние времена на большом каменном же
кресте по реке Зуше. Икона эта вида "грозного и престрашного" -- святитель
Мир-Ликийских изображен на ней "в рост", весь одеян сребропозлащенной
одеждой, а лицом темен и на одной руке держит храм, а в другой меч --
"военное одоление". Вот в этом "одолении" и заключался смысл вещи: св.
Николай вообще покровитель торгового и военного дела, а "мценский Никола" в
особенности, и ему-то туляки и пошли поклониться. Отслужили они молебен у
самой иконы, потом у каменного креста и, наконец, возвратились домой "нощию"
и, ничего никому не рассказывая, принялись за дело в ужасном секрете.
Сошлись они все трое в один домик к левше, двери заперли, ставни в окнах
закрыли, перед Николиным образом лампадку затеплили и начали работать.
День, два, три сидят и никуда не выходят, все молоточками потюкивают.
Куют что-то такое, а что куют -- ничего неизвестно.
Всем любопытно, а никто ничего не может узнать, потому что работающие
ничего не сказывают и наружу не показываются. Ходили к домику разные люди,
стучались в двери под разными видами, чтобы огня или соли попросить, но три
искусника ни на какой спрос не отпираются, и даже чем питаются --
неизвестно. Пробовали их пугать, будто по соседству дом горит,-- не выскочут
ли в перепуге и не объявится ли тогда, что ими выковано, но ничто не брало
этих хитрых мастеров; один раз только левша высунулся по плечи и крикнул:
-- Горите себе, а нам некогда,-- и опять свою щипаную голову спрятал,
ставню захлопнул, и за свое дело принялися.
Только сквозь малые щелочки было видно, как внутри дома огонек блестит,
да слышно, что тонкие молоточки по звонким наковальням вытюкивают.
Словом, все дело велось в таком страшном секрете, что ничего нельзя
было узнать, и притом продолжалось оно до самого возвращения казака Платова
с тихого Дона к государю, и во все это время мастера ни с кем не видались и
не разговаривали.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Платов ехал очень спешно и с церемонией: сам он сидел в коляске, а на
козлах два свистовые казака с нагайками по обе стороны ямщика садились и так
его и поливали без милосердия, чтобы скакал. А если какой казак задремлет,
Платов его сам из коляски ногою ткнет, и еще злее понесутся. Эти меры
побуждения действовали до того успешно, что нигде лошадей ни у одной станции
нельзя было удержать, а всегда сто скачков мимо остановочного места
перескакивали. Тогда опять казак над ямщиком обратно сдействует, и к
подъезду возворотятся.