Так они и в Тулу прикатили,-- тоже пролетели сначала сто скачков дальше
Московской заставы, а потом казак сдействовал над ямщиком нагайкою в
обратную сторону, и стали у крыльца новых коней запрягать. Платов же из
коляски не вышел, а только велел свистовому как можно скорее привести к себе
мастеровых, которым блоху оставил.
Побежал один свистовой, чтобы шли как можно скорее и несли ему работу,
которою должны были англичан посрамить, и еще мало этот свистовой отбежал,
как Платов вдогонку за ним раз за разом новых шлет, чтобы как можно скорее.
Всех свистовых разогнал и стал уже простых людей из любопытной публики
посылать, да даже и сам от нетерпения ноги из коляски выставляет и сам от
нетерпеливости бежать хочет, а зубами так и скрипит -- все ему еще нескоро
показывается.
Так в тогдашнее время все требовалось очень в аккурате и в скорости,
чтобы ни одна минута для русской полезности не пропадала.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время как раз
только свою работу оканчивали. Свистовые прибежали к ним запыхавшись, а
простые люди из любопытной публики -- те и вовсе не добежали, потому что с
непривычки по дороге ноги рассыпали и повалилися, а потом от страха, чтобы
не глядеть на Платова, ударились домой да где попало спрятались.
Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули и как видят, что те не
отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие
крепкие, что нимало не подались, дернули двери, а двери изнутри заложены на
дубовый засов. Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели им на пожарный
манер под кровельную застреху да всю крышу с маленького домика сразу и
своротили. Но крышу сняли, да и сами сейчас повалилися, потому что у
мастеров в их тесной хороминке от безотдышной работы в воздухе такая потная
спираль сделалась, что непривычному человеку с свежего поветрия и одного
раза нельзя было продохнуть.
Послы закричали:
-- Что же вы, такие-сякие, сволочи, делаете, да еще этакою спиралью
ошибать смеете! Или в вас после этого бога нет!
А те отвечают:
-- Мы сейчас, последний гвоздик заколачиваем и, как забьем, тогда нашу
работу вынесем.
А послы говорят:
-- Он нас до того часу живьем съест и на помин души не оставит.
Но мастера отвечают:
-- Не успеет он вас поглотить, потому вот пока вы тут говорили, у нас
уже и этот последний гвоздь заколочен. Бегите и скажите, что сейчас несем.
Свистовые побежали, но не с уверкою: думали, что мастера их обманут; а
потому бежат, бежат да оглянутся; но мастера за ними шли и так очень скоро
поспешали, что даже не вполне как следует для явления важному лицу оделись,
а на ходу крючки в кафтанах застегивают. У двух у них в руках ничего не
содержалось, а у третьего, у левши, в зеленом чехле царская шкатулка с
аглицкой стальной блохой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Свистовые подбежали к Платову и говорят:
-- Вот они сами здесь!
Платов сейчас к мастерам:
-- Готово ли?
-- Все,-- отвечают, -- готово.
-- Подавай сюда.
Подали.
А экипаж уже запряжен, и ямщик и форейтор на месте. Казаки сейчас же
рядом с ямщиком уселись и нагайки над ним подняли и так замахнувши и держат.
Платов сорвал зеленый чехол, открыл шкатулку, вынул из ваты золотую
табакерку, а из табакерки бриллиантовый орех,-- видит: аглицкая блоха лежит
там какая была, а кроме ее ничего больше нет.
Платов говорит:
-- Это что же такое? А где же ваша работа, которою вы хотели государя
утешить?
Оружейники отвечали:
-- Тут и наша работа.
Платов спрашивает:
-- В чем же она себя заключает?
А оружейники отвечают:
-- Зачем это объяснять? Всє здесь в вашем виду,-- и предусматривайте.
Платов плечами вздвигнул и закричал:
-- Где ключ от блохи?
-- А тут же,-- отвечают,-- Где блоха, тут и ключ, в одном орехе.
Хотел Платов взять ключ, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил,--
никак не мог ухватить ни блохи, ни ключика от ее брюшного завода и вдруг
рассердился и начал ругаться словами на казацкий манер.
Кричал:
-- Что вы, подлецы, ничего не сделали, да еще, пожалуй, всю вещь
испортили! Я вам голову сниму!
А туляки ему в ответ:
-- Напрасно так нас обижаете,-- мы от вас, как от государева посла, все
обиды должны стерпеть, но только за то, что вы в нас усумнились и подумали,
будто мы даже государево имя обмануть сходственны,-- мы вам секрета нашей
работы теперь не скажем, а извольте к государю отвезти -- он увидит, каковы
мы у него люди и есть ли ему за нас постыждение.
А Платов крикнул:
-- Ну, так врете же вы, подлецы, я с вами так не расстануся, а один из
вас со мною в Петербург поедет, и я его там допытаюся, какие есть ваши
хитрости.
И с этим протянул руку, схватил своими куцапыми пальцами за шивороток
босого левшу, так что у того все крючочки от казакина отлетели, и кинул его
к себе в коляску в ноги.
-- Сиди,-- говорит,-- здесь до самого Петербурга вроде пубеля,-- ты мне
за всех ответишь. А вы,-- говорит свистовым,-- теперь гайда! Не зевайте,
чтобы послезавтра я в Петербурге у государя был.
Мастера ему только осмелились сказать за товарища, что как же, мол, вы
его от нас так без тугамента увозите? ему нельзя будет назад следовать! А
Платов им вместо ответа показал кулак -- такой страшный, бугровый и весь
изрубленный, кое-как сросся -- и, погрозивши, говорит: "Вот вам тугамент!" А
казакам говорит:
-- Гайда, ребята!
Казаки, ямщики и кони -- все враз заработало и умчали левшу без
тугамента, а через день, как приказал Платов, так его и подкатили к
государеву дворцу и даже, расскакавшись как следует, мимо колонн проехали.
Платов встал, подцепил на себя ордена и пошел к государю, а косого
левшу велел свистовым казакам при подъезде караулить.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Платов боялся к государю на глаза показаться, потому что Николай
Павлович был ужасно какой замечательный и памятный -- ничего не забывал.
Платов знал, что он непременно его о блохе спросит. И вот он хоть никакого в
свете неприятеля не пугался, а тут струсил: вошел во дворец со шкатулочкою
да потихонечку ее в зале за печкой и поставил. Спрятавши шкатулку, Платов
предстал к государю в кабинет и начал поскорее докладывать, какие у казаков
на тихом Дону междоусобные разговоры. Думал он так: чтобы этим государя
занять, и тогда, если государь сам вспомнит и заговорит про блоху, надо
подать и ответствовать, а если не заговорит, то промолчать; шкатулку
кабинетному камердинеру велеть спрятать, а тульского левшу в крепостной
казамат без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.
Но государь Николай Павлович ни о чем не забывал, и чуть Платов насчет
междоусобных разговоров кончил, он его сейчас же и спрашивает:
-- А что же, как мои тульские мастера против аглицкой нимфозории себя
оправдали?
Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось.
-- Нимфозория,-- говорит,-- ваше величество, все в том же пространстве,
и я ее назад привез, а тульские мастера ничего удивительнее сделать не
могли.
Государь ответил:
-- Ты -- старик мужественный, а этого, что ты мне докладываешь, быть не
может.
Платов стал его уверять и рассказал, как все дело было, и как досказал
до того, что туляки просили его блоху государю показать, Николай Павлович
его по плечу хлопнул и говорит:
-- Подавай сюда. Я знаю, что мои меня не могут обманывать. Тут
что-нибудь сверх понятия сделано.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Вынесли из-за печки шкатулку, сняли с нее суконный покров, открыли
золотую табакерку и бриллиантовый орех,-- а в нем блоха лежит, какая прежде
была и как лежала.
Государь посмотрел и сказал:
-- Что за лихо! -- Но веры своей в русских мастеров не убавил,