а велел
позвать свою любимую дочь Александру Николаевну и приказал ей:
-- У тебя на руках персты тонкие -- возьми маленький ключик и заведи
поскорее в этой нимфозории брюшную машинку.
Принцесса стала крутить ключиком, и блоха сейчас усиками зашевелила, но
ногами не трогает. Александра Николаевна весь завод натянула, а нимфозория
все-таки ни дансе не танцует и ни одной верояции, как прежде, не выкидывает.
Платов весь позеленел и закричал:
-- Ах они, шельмы собаческие! Теперь понимаю, зачем они ничего мне там
сказать не хотели. Хорошо еще, что я одного ихнего дурака с собой захватил.
С этими словами выбежал на подъезд, словил левшу за волосы и начал
туда-сюда трепать так, что клочья полетели. А тот, когда его Платов перестал
бить, поправился и говорит:
-- У меня и так все волосья при учебе выдраны, а не знаю теперь, за
какую надобность надо мною такое повторение?
-- Это за то,-- говорит Платов,-- что я на вас надеялся и заручался, а
вы редкостную вещь испортили.
Левша отвечает:
-- Мы много довольны, что ты за нас ручался, а испортить мы ничего не
испортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите.
Платов назад побежал про мелкоскоп сказывать, а левше только
погрозился:
-- Я тебе,-- говорит,-- такой-сякой-этакой, еще задам.
И велел свистовым, чтобы левше еще крепче локти назад закрутить, а сам
поднимается по ступеням, запыхался и читает молитву: "Благого царя благая
мати, пречистая и чистая", и дальше, как надобно. А царедворцы, которые на
ступенях стоят, все от него отворачиваются, думают: попался Платов и сейчас
его из дворца вон погонят,-- потому они его терпеть не могли за храбрость.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Как довел Платов левшины слова государю, тот сейчас с радостию говорит:
-- Я знаю, что мои русские люди меня не обманут.-- И приказал подать
мелкоскоп на подушке.
В ту же минуту мелкоскоп был подан, и государь взял блоху и положил ее
под стекло сначала кверху спинкою, потом бочком, потом пузичком,-- словом
сказать, на все стороны ее повернули, а видеть нечего. Но государь и тут
своей веры не потерял, а только сказал:
-- Привести сейчас ко мне сюда этого оружейника, который внизу
находится.
Платов докладывает:
-- Его бы приодеть надо -- он в чем был взят, и теперь очень в злом
виде.
А государь отвечает:
-- Ничего -- ввести как он есть.
Платов говорит:
-- Вот иди теперь сам, такой-этакой, перед очами государю отвечай.
А левша отвечает:
-- Что ж, такой и пойду, и отвечу.
Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а
озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот
разорван; но ничего, не конфузится.
"Что же такое? -- думает. -- Если государю угодно меня видеть, я должен
идти; а если при мне тугамента нет, так я тому не причинен и скажу, отчего
так дело было".
Как взошел левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:
-- Что это такое, братец, значит, что мы и так и этак смотрели, и под
мелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?
А левша отвечает:
-- Так ли вы, ваше величество, изволили смотреть?
Вельможи ему кивают: дескать, не так говоришь! а он не понимает, как
надо по-придворному, с лестью или с хитростью, а говорит просто.
Государь говорит:
-- Оставьте над ним мудрить,-- пусть его отвечает, как он умеет.
И сейчас ему пояснил:
-- Мы,-- говорит,-- вот как клали,-- И положил блоху под мелкоскоп.--
Смотри,-- говорит,-- сам -- ничего не видно.
Левша отвечает:
-- Этак, ваше величество, ничего и невозможно видеть, потому что наша
работа против такого размера гораздо секретнее.
Государь вопросил:
-- А как же надо?
-- Надо,-- говорит,-- всего одну ее ножку в подробности под весь
мелкоскоп подвести и отдельно смотреть на всякую пяточку, которой она
ступает.
Помилуй, скажи,-- говорит государь,-- это уже очень сильно мелко!
-- А что же делать,-- отвечает левша,-- если только так нашу работу и
заметить можно: тогда все и удивление окажется.
Положили, как левша сказал, и государь как только глянул в верхнее
стекло, так весь и просиял -- взял левшу, какой он был неубранный и в пыли,
неумытый, обнял его и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным и
сказал:
-- Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите,
пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Стали все подходить и смотреть: блоха действительно была на все ноги
подкована на настоящие подковы, а левша доложил, что и это еще не все
удивительное.
-- Если бы,-- говорит,-- был лучше мелкоскоп, который в пять миллионов
увеличивает, так вы изволили бы,-- говорит,-- увидать, что на каждой
подковинке мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал.
-- И твое имя тут есть? -- спросил государь.
-- Никак нет,-- отвечает левша,-- моего одного и нет.
-- Почему же?
-- А потому,-- говорит,-- что я мельче этих подковок работал: я
гвоздики выковывал, которыми подковки забиты,-- там уже никакой мелкоскоп
взять не может.
Государь спросил:
-- Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление?
А левша ответил:
-- Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так
глаз пристрелявши.
Тут и другие придворные, видя, что левши дело выгорело, начали его
целовать, а Платов ему сто рублей дал и говорит:
-- Прости меня, братец, что я тебя за волосья отодрал.
Левша отвечает:
-- Бог простит,-- это нам не впервые такой снег на голову.
А больше и говорить не стал, да и некогда ему было ни с кем
разговаривать, потому что государь приказал сейчас же эту подкованную
нимфозорию уложить и отослать назад в Англию -- вроде подарка, чтобы там
поняли, что нам это не удивительно. И велел государь, чтобы вез блоху особый
курьер, который на все языки учен, а при нем чтобы и левша находился и чтобы
он сам англичанам мог показать работу и каковые у нас в Туле мастера есть.
Платов его перекрестил.
-- Пусть, -- говорит, -- над тобою будет благословение, а на дорогу я
тебе моей собственной кисляркя пришлю. Не пей мало, не пей много, а пей
средственно.
Так и сделал -- прислал.
А граф Кисельвроде велел, чтобы обмыли левшу в Туляковских всенародных
банях, остригли в парикмахерской и одели в парадный кафтан с придворного
певчего, для того, дабы похоже было, будто и на нем какой-нибудь жалованный
чин есть.
Как его таким манером обформировали, напоили на дорогу чаем с
платовскою кисляркою, затянули ременным поясом как можно туже, чтобы кишки
не тряслись, и повезли в Лондон. Отсюда с левшой и пошли заграничные виды.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ехали курьер с левшою очень скоро, так что от Петербурга до Лондона
нигде отдыхать не останавливались, а только на каждой станции пояса на один
значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими не перепутались; но как
левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны
винная порция вволю полагалась, то он, не евши, этим одним себя поддерживал
и на всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: "Ай
люли -- се тре жули".
Курьер как привез его в Лондон, так появился кому надо и отдал
шкатулку, а левшу в гостинице в номер посадил, но ему тут скоро скучно
стало, да и есть захотелось. Он постучал в дверь и показал услужающему себе
на рот, а тот сейчас его и свел в пищеприемную комнату.
Сел тут левша за стол и сидит, а как чего-нибудь поаглицки спросить --
не умеет. Но потом догадался: опять просто по столу перстом постучит да в
рот себе покажет, -- англичане догадываются и подают, только не всегда того,
что надобно, но он что ему не подходящее не принимает. Подали ему ихнего
приготовления горячий студинг в огне,