на этот бы счет для
разборки можно какую-нибудь заметочку положить - или сургучом под головкой
прикапнуть, или сделать ножом на дереве нарезочку; но что же вы поделаете с
ними в рассуждении политики? Как теперь у одной из них против другой цену
или достоинство ее отнять, когда они обе одностойны? Помилуйте вы меня, ведь
это невозможно, чтоб и отец протопоп и отец Захария были одностойны. Это же
не порядок-с! И отец протопоп это чувствует, и я это вижу-с и говорю: "Отец
протопоп, больше ничего в этом случае нельзя сделать, как, позвольте, я на
отца Захариину трость сургучную метку положу или нарезку сделаю". А он
говорит: "Не надо! Не смей, и не надо!" Как же не надо? "Ну, говорю,
благословите: я потаенно от самого отца Захарии его трость супротив вашей
ножом слегка на вершок урежу, так что отец Захария этого сокращения и знать
не будет", но он опять: "Глуп, говорит, ты!.." Ну, глуп и глуп, не впервой
мне это от него слышать, я от него этим не обижаюсь, потому он заслуживает,
чтоб от него снесть, а я все-таки вижу, что он всем этим недоволен, и мне от
этого пребеспокойно... И вот скажите же вы, что я трижды глуп,- восклицал
дьякон,- да-с, позволяю вам, скажите, что я глуп, если он, отец Савелий, не
сполитикует. Это уж я наверно знаю, что мне он на то не позволяет, а сам
сполитикует.
И дьякон Ахилла, по-видимому, не ошибся. Не прошло и месяца со времени
вручения старгородскому соборному духовенству упомянутых наводящих сомнение
посохов, как отец протопоп Савелий вдруг стал собираться в губернский город.
Не было надобности придавать какое-нибудь особенное значение этой поездке
отца Туберозова, потому что протоиерей, в качестве благочинного, частенько
езжал в консисторию. Никто и не толковал о том, зачем протопоп едет. Но вот
отец Туберозов, уже усевшись в кибитку, вдруг обратился к провожавшему его
отцу Захарии и сказал:
- А послушай-ка, отче, где твоя трость? Дай-ка ты мне ее, я ее свезу в
город.
Одно это обращение с этим словом, сказанным как будто невзначай, вдруг
как бы озарило умы всех провожавших со двора отъезжавшего отца Савелия.
Дьякон Ахилла первый сейчас же крякнул и шепнул на ухо отцу
Бенефактову:
- А что-с! Я вам говорил: вот и политика!
- Для чего ж мою трость везти в город, отец протопоп?- вопросил
смиренно моргающий своими глазами отец Захария, отстраняя дьякона.
- Для чего? А вот я там, может быть, покажу, как нас с тобой люди
уважают и помнят, - отвечал Туберозов. - Алеша, беги, принеси посошок, -
послал домой сынишку отец Захария.
- Так вы, может быть, отец протопоп, и мою трость тоже свозите
показать? - вопросил, сколь умел мягче, Ахилла.
- Нет, ты свою пред собою содержи, - отвечал Савелий.
- Что ж, отец протопоп, "пред собою"? И я же ведь точно так же... тоже
ведь и я предводительского внимания удостоился, - отвечал, слегка обижаясь,
дьякон; но отец протопоп не почтил его претензии никаким ответом и, положив
рядом с собою поданную ему в это время трость отца Захарии, поехал.
Туберозов ехал, ехали с ним и обе наделавшие смущения трости, а дьякон
Ахилла, оставаясь дома, томился разрешением себе загадки: зачем Туберозов
отобрал трость у Захарии?
- Ну что тебе? Что тебе до этого? что тебе? - останавливал Захария
мятущегося любопытством дьякона.
- Отец Захария, я вам говорю, что он сполитикует.
- Ну а если и сполитикует, а тебе что до этого? Ну и пусть его
сполитикует.
- Да я нестерпимо любопытен предвидеть, в чем сие будет заключаться.
Урезать он мне вашу трость не хотел позволить, сказал: глупость; метки я ему
советовал положить, он тоже и это отвергнул. Одно, что я предвижу...
Ну, ну... ну что ты, болтун, предвидеть можешь? Одно, что... он
непременно драгоценный камень вставит.
- Да! ну... ну куда же, куда он драгоценный камень вставит?
- В рукоять.
- Да в свою или в мою?
- В свою, разумеется, в свою. Драгоценный камень, ведь это
драгоценность.
- Да ну, а мою же трость он тогда зачем взял? В свою камень вставлять
будет, а моя ему на что?
Дьякон ударил себя рукой по лбу и воскликнул:
- Одурачился!
- Надеюсь, надеюсь, что одурачился, - утверждал отец Захария, добавив с
тихою укоризной: - а еще ведь ты, братец мой, логике обучался; стыдно!
- Что же за стыд, когда я ей обучался, да не мог понять! Это со всяким
может случиться, - отвечал дьякон и, не высказывая уже более никаких
догадок, продолжал тайно сгорать любопытством - что будет?
Прошла неделя, и отец протопоп возвратился. Ахилла-дьякон, объезжавший
в это время вымененного им степного коня, первый заметил приближение к
городу протоиерейской черной кибитки и летел по всем улицам, останавливаясь
пред открытыми окнами знакомых домов, крича: "Едет! Савелий! едет наш поп
велий!" Ахиллу вдруг осенило новое соображение.
- Теперь знаю, что такое! - говорил он окружающим, спешиваясь у
протопоповских ворот. - Все эти размышления мои до сих пор предварительные
были не больше как одною глупостью моею; а теперь я наверное вам скажу, что
отец протопоп кроме ничего как просто велел вытравить литеры греческие, а не
то так латинские. Так, так, не иначе как так; это верно, что литеры
вытравил, и если я теперь не отгадал, то сто раз меня дураком после этого
назовите.
- Погоди, погоди, и назовем, и назовем, - частил в ответ ему отец
Захария, в виду остановившейся у ворот протопоповской кибитки.
Отец протопоп вылез из кибитки важный, солидный; вошел в дом,
помолился, повидался с женой, поцеловал ее при этом три раза в уста, потом
поздоровался с отцом Захарией, с которым они поцеловали друг друга в плечи,
и, наконец, и с дьяконом Ахиллой, причем дьякон Ахилла поцеловал у отца
протопопа руку, а отец протопоп приложил свои уста к его темени. После этого
свидания началось чаепитие, разговоры, рассказы губернских новостей, и вечер
уступил место ночи, а отец протопоп и не заикнулся об интересующих всех
посохах. День, другой и третий прошел, а отец Туберозов и не заговаривает об
этом деле, словно свез он посохи в губернию да там их оба по реке спустил,
чтоб и речи о них не было.
- Вы же хоть полюбопытствуйте! спросите! - беспрестанно зудил во все
дни отцу Захарию нетерпеливый дьякон Ахилла.
- Что я буду его спрашивать? - отвечал отец Захария. - Нешто я ему не
верю, что ли, что стану отчет требовать, куда дел?
- Да все-таки ради любознательности спросить должно.
- Ну и спроси, зуда, сам, если хочешь ради любознательности.
- Нет, вы, ей-богу, со страху его не спрашиваете.
- С какого это страху?
- Да просто боитесь; а я бы, ей-богу, спросил. Да и чего тут
бояться-то? спросите просто: а как же, мол, отец протопоп, будет насчет
наших тростей? Вот только всего и страху.
- Ну, так вот ты и спроси.
- Да мне нельзя. - А почему нельзя?
- Он меня может оконфузить.
- А меня разве не может?
Дьякон просто сгорал от любопытства и не знал, что бы такое выдумать,
чтобы завести разговор о тростях; но вот, к его радости, дело разрешилось, и
само собою. На пятый или на шестой день по возвращении своем домой отец
Савелий, отслужив позднюю обедню, позвал к себе на чай и городничего, и
смотрителя училищ, и лекаря, и отца Захарию с дьяконом Ахиллой и начал опять
рассказывать, что он слышал и что видел в губернском городе. Прежде всего
отец протопоп довольно пространно говорил о новых постройках, потом о
губернаторе, которого осуждал за неуважение ко владыке и за постройку
водопроводов, или, как отец протопоп выражался: "акведуков".
- Акведуки эти, - говорил отец протопоп, - будут ни к чему, потому
город малый, и притом тремя реками пересекается; но магазины, которые все
вновь открываются, нечто весьма изящное начали представлять. Да вот я вам
сейчас покажу, что касается нынешнего там искусства...
И с этими словами отец протопоп вышел в боковую комнату и через минуту
возвратился оттуда, держа в каждой руке по известной всем трости.
- Вот видите, - сказал он,