Русское тайнобрачие

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тайнобрачие в России несомненно существует, и притом в довольно
значительных размерах. Едва ли в каком-либо общественном кружке не известно
хотя одно супружество, сочетание которого не вполне законно или даже совсем
противозаконно. А между тем все эти браки кем-то повенчаны и где-то записаны
и терпятся "ради слабости человеческой" и ради страха суровой строгости
неподатливого закона. Наше положение таково, что мы как бы не можем
обходиться, не обходя закона. Оттого, кажется, у нас так и велика народная
терпимость. Но тем не менее наше тайнобрачие не представляет собою
чего-нибудь совершенно бесшабашного и безнравственного. Напротив, в нем
заметаю даже уважение русского человека к границам свободы в пределах
нравственности и эстетики. Это всего удобнее можно наблюдать в интересной
практике, которую выработало русское тайнобрачие, до сих пор удивительным
образом пренебрегаемое исследователями нашего народного духа в самых
глубоких и смелых его проявлениях. Между тем такое явление, как тайнобрачие,
более, чем многое иное, открывает в нашем народе изобилие здоровых
элементов, ручающихся за его способность к широкому и свободному развитию
жизни в несколько иных формах.
За "обилием материалов", упорно скопляющихся в наших повременных
изданиях, исследованиям такого рода нет еще места, и потому приходится
касаться их только слегка и издали, и притом по какому попало случаю и в
какой попало форме.
Я расскажу, что мне известно об этом интересном предмете, именно по
поводу свадьбы дяди Никса, которая, в связи с другим случаем тайнобрачия в
нашем литературном кружке, дала мне возможность ознакомиться с удивительным
механизмом этого своеобразного тайностроительства в русской церкви.

Несколько лет тому назад мне довелось быть в одном гостеприимном доме,
где собралось много разного звания людей.
Это относилось уже к последнему времени, которое некто удачно называет
временем "реставрации упадка нравов". Охота ко всякого рода трактаментам и
прениям тогда уже прошла, и так называемые образованные люди не находили
более удовольствия в обмене мыслей. Мысли были изгнаны из обращения, и все,
от прыткого поручика до авантажного тайного советника, обратились к
универсальному русскому средству "убивать время" - _сели за карты_.
Литераторы и ученые не отставали от явных поручиков и тайных советников: и
они садились за ломберные столы без всякого зазрения совести и резались с
теми самыми чиновниками, на которых недавно еще изливали жгучий яд своих
обличительных сарказмов.
Об эту пору литературный старовер, не приручивший себя к картам, уже
составлял для хозяев известное бремя. Он это чувствовал и, сознавая свою
отсталость от современного общественного прогресса, прятался куда-нибудь "к
чудакам". Если же случай застигал его врасплох среди "новейших" людей, он
спешил сокращаться и исчезать, не нарушая господствующего строя занятий.
В таком положении очутился и я на том вечере, с которого начинаю мое
повествование.
Драгоценными сведениями в области этих не имеющих письменной истории
событий я обязан духовнику моего гостеприимного хозяина, столичному
протоиерею, внушительную фигуру которого описать дано не моему перу.
Он появился на пиршестве как раз в то время, когда я собирался оттуда
удалиться восвояси, и был виновником, что мне это не удалось, - о чем я,
однако, не жалею. Так как все столики уже были заняты и для преподобного
отца не находилось пристойной партии, то хозяева были в затруднении, к чему
им пристроить своего почтенного духовника, и решили принести ему в жертву
мое бесприкаянное недостоинство.
С этою целью меня немилосердно придержали и представили протоиерею с
рекламирующею аттестациею, как автора "дьякона Ахилки".
Но преподобный отец сначала был неутешен: подав мне руку, он поправил у
себя на груди важные кавалерии и обратился к хозяевам с словами горького
упрека:
- Ахилку мы читали, и кто оного автор - знаем, а чтобы своего духовного
и венчального отца в святой день без пульки оставить, так это можно сделать
только совсем забывши закон и религию.
Но, однако, потом дело обошлось, и притом к неописанному моему
удовольствию, потому что я встретил в отце протоиерее человека чрезвычайно
приятного: умного, доброго и большого практика.
Как только хозяева устроили его за одним столом "в м_о_тью", он
перестал негодовать и, усевшись в мягком кресле, позволил мне заговорить с
ним об одном, некогда сильно меня интересовавшем, церковном деле.
Поводом к развившейся у нас интересной беседе послужило одно
чрезвычайно казусное событие, о котором в свое время много говорили в
русской печати, но никогда не коснулись того, что в этом было самого
возмутительного и самого интересного и прямо било в глаза.

Один довольно известный в свое время литератор принимал к себе в дом
тоже довольно известного педагога. Они были друзья, но потом поссорились, и
педагог поступил непедагогично: он сделал на своего гостеприимного товарища
донос с целью доказать, что особа, почитаемая за жену этого писателя, совсем
ему не жена, и дети их не могут считаться детьми признающего их отца.
Ежедневные газеты занимались этим делом с одной общедоступной стороны -
именно, со стороны "скандала в благородном семействе", и притом в таком
семействе, глава которого принадлежал не к фаворитному из тогдашних
направлений. Более достойного внимания в этом деле печать ничего не
усмотрела, но я позволю себе теперь, в запоздалый след, указать то, что тут
составляло самый важный интерес и было пропущено.
Супружество, о котором сделал донос педагог, действительно было не из
законных, но оно, во всяком деле, было супружество венчанное, или, как
говорят иные, "в церкви петое". А между тем когда, вследствие доноса,
представилась надобность доказать венчание, то об этом нигде не оказалось
никаких записей и никакого следа.
Стояла на земле церковь, в которой все сие "пета бяху", жил и
наслаждался полным благоденствием батюшка, который призывал на брачившихся
божие благословение, даже и дьячок играл на гитаре точно в тот день, когда
новобрачный записывал у него в церковной квартире свой "обыск", но теперь
выходило, что всего этого никогда не было, что ни батюшка, ни дьячок этих
супругов никогда не венчали и, что всего важнее, в обыскной книге
действительно _ничего не записано_.
Приняты были самые энергические и настойчивые попытки разоблачить эту
таинственнейшую проделку и доказать факт венчания, но все оказалось
безуспешно. Между тем брак действительно был венчан, - в этом со всею
искренностию ручались оба супруга и очень престарелая мать одного из них,
_лично сидевшая_ во время совершения брачного обряда в церкви. Но куда же
это исчезло из обыскных книг церкви и где брачное свидетельство, которое
должно быть у каждой обвенчанной пары?
Его не было.
Почему?
Жена в этом случае ссылалась на мужа, а муж на свою оплошность.
Все это было как-то темно и маловероятно.

В родстве у супругов оказался очень проницательный и ловкий адвокат
московской заправки, которого так и звали "московский пекарь". Пекаря
выписали и пустили в ход, но он месил, месил в этой деже и ничего не
вымесил... Концы были так похоронены, что ни одного из них нельзя было
отыскать.
Долго адвокат рылся в архивах, много рыскал по разным местам, отыскивая
свидетелей, которые подписывали поручительные записи в обыскной книге, но ни
одного из них нигде не отыскал. Обращались, помнится, к содействию особых
властей, но и те ничего не помогли, что, впрочем, было и неудивительно,
потому что ни муж, ни жена не знали свидетелей, подписавших их обыскную
книгу. Супруги уверяли только, что свидетели были и подписывались, но что
они были поставлены самим батюшкою, который взялся за их дело аккордом, то
есть что и свидетели и певцы - все будет от него.
- Мы,