а еще на шесть лет себя
забатрачил, чтобы добыть-таки свою зазнобу, и добыл. Так вот это человек -
во всем значении слова, значит, любил. И женщине-то, как ей этакого
чудесного мужчину не полюбить, потому что хоть он загорелый пастух, а меж
тем кавалер во весь рост и во всю силу. Ну а нынче что же?.. Все проходимцы
- все приданого ищут, либо завертят девчонку и уговорят, будто ей стыдно,
если муж на нее работать станет. "Сама, говорят, матушка, рук не покладай -
работай". Это женское равноправие, видите, называется; хитрость все, чтобы
самому легче было. Снизойдет к ней когда-нибудь вечерком, как Юпитер, на
ложе, и то если деться некуда, - осчастливит ее, когда той, бедняге, уже с
усталости и не до утех любовных вовсе, а потом, наутро, встряхнулся, да и
пошел опять свои рацеи разводить. А она опять работай, да еще, глядишь, с
шарманочкой. Вот ей и равноправие. А другой, если увозит девушку, будто ее
крадет, одним словом - "тайно венчается", а сам черт его не разберет, что
такое он этим устраивает; даже, право, не разберешь, для чего это они
делают: по любви, или по глупости, или еще того хуже - по подлости
тайнобрачие ломают.

- Но по какой же подлости-то может быть нужно ломать тайнобрачие?
- По какой подлости?.. Эх, государь мой, еще какие, когда б вы знали,
нынче являются на этот фасон выжиги и какие отхватывают коленца, так иной
раз просто либо только диву дашься и расхохочешься или прямо вон от себя
подлеца выгонишь.
- Скажите хоть один пример.
- А вот, например: подло или не подло сбить с толку дурочку, которую
родные берегут и не дают обобрать? Ко мне явился раз с такою просьбою
опекун, и в большом чине... ух, выжига!
- Вы их обвенчали?
- Нет, я-то не обвенчал. Я ему сказал: "Вы вельможа большая, да я не
плут большой", а отец N. и их обвенчал.
- Он, по-видимому, отчаянный.
- Нет, куда там отчаянный! самый презренный трусишка, только ловок на
выдумку.
- Но, однако, как же он: неужели всех, кого попало, венчает?
- Решительно кого попало, на это у него жадность, по привычке от отца,
потому что его покойник отчаянный мастер на эти дела был; только я их не
сравню: тот был благороден - дорого брал, но и знал, с кем поделиться. А
этот как гиена: все ничком, сам с собою - один только все новые штуки подлые
выдумывает.
- Значит, и тут, в тайнобрачии, замечается понижение тона и измельчание
типа?..
- Да ведь как же иначе. Все "идет со временем", - как говорит блаженный
Августин, - "все, освещаемое солнцем, разделяет его движимость, все
изнемогает под тяжестью веков". А уж нашего брата, попа, тяжести веков-то
давили, давили, да еще и сейчас не дают ослабы. К тайнобрачию-то наши
духовные знаете ли как приучались.
- Как?
- Сначала по-девичьи, со стыдом и с мукою великою, - все равно как
первую песенку зардевшись спеть, а потом из сострадания это делали, потому
что наш закон очень лют, а ныне и они уж так, под кадриль всему
всероссийскому плутовству, до бесстыдства дошли.
- Но это может служить не во вред людям.
- Совершенно верно, и потому-то надо бы только, чтобы люди, которым в
этом нужда, знали практику и не попадались вот таким...
- Портным, которые без узлов шьют?
- Именно-с. Наше общество ведь еще очень глупо. Сведали, что попы нынче
тайно венчают без затруднения, и думают, что это всеми все равно одинаково
делается. А это совсем не все равно: поп попу рознь. Иной прямо откажет,
другой возьмется, но с осторожкою, и хорошо сделает, а третий так слукавит,
что ничего не стоит, даром что венчаны.
- Интересная, - говорю, - история.
- Да, небезынтересная, и очень небезынтересная-с. И издавна она. В
старину, например, тайнобрачие часто по страху делалось. Мне мой дед
рассказывал, как он в царствование Екатерины одного помещика с насильно
увезенной боярышней венчал. Взяли дедушку обманом, из дому вызвали, да
первое дело, благослови господи, веревочную петлю ему на шею накинули и
повели в церковь. Дедушка думал, разбойники, - грабить храм хотят, и ключи
им выставляет: "Берите, дескать, все, что хотите - последнюю ризу с царицы
небесной снимайте, только мою грешную душу пощадите". Но видит: помещик и
его люди стоят в церкви и пучки розог держат. "Венчай, говорят, сию минуту,
а то запорем или на колокольне повесим".
Дедушка был уже очень старый старичок и до беспамятства перепугался, но
одно только вспомнил - про архиерея.
"Смилуйтесь, - говорит, - наш архиерей змей этакий безжалостный, он
узнает, тогда меня расстрижет, и моя старуха попадья без хлеба околеет".
А помещик отвечает:
"Не блекочи, старый баран, о пустяках: кому он архиерей, а кому все
равно что ничего. Сейчас надевай ризу да пой покороче, за нами погоня
скачет. Успеешь обвенчать - я тебе за это выгон целины дам и до смерти вашей
с попадьею месячину давать буду, а не сделаешь по-моему, сейчас повешу".
Дедушка поклонился и стал облачаться, только просил, чтобы с него петли
уже и не снимали, на тот конец, чтобы все-таки оправдание было.
- Так он и венчал их в петле?
- Так и венчал: впереди вокруг налою гайдук идет и деда ведет на
обрывке, а он молодых ведет за руки.
- Что же - значит, дед ваш сделал дело невеликодушное.
- Чем-с?
- Способствовал насилию: вы же сами говорите, что невеста была взята
насильно.
- Да разумеется, только ведь это дело-то, государь мой, все под петлей
шло. Ишь вы, захотели еще при наших порядках геройства! Героев, сударь,
вообще на свет родится не много, да много-то их и не нужно, а особенно на
Руси их не требуется. У нас ведь их не жалуют. И знаете, через что?..
Хлопотно с ними. Право. Вот посмотри, например, на нас теперь откуда-нибудь
честные люди - могут сказать, зачем это здесь все в карты играют, а не
занимаются чем-нибудь серьезным; а займись-ка серьезностью - скажут: что это
они засерьезкичали: о чем закручинились? Послать-ка к ним того, другого да
третьего, разогнать им кручину... Ну их совсем, лучше шлепай картой да
шлепай - покойнее. Или все говорят: мало правды на свете. И оно точно: ее
мало. А начли-ка иному правдолюбцу всю правду-то сказывать, так он и слушать
не станет, да еще "беспокойным" прозовет. Оттого и нет правды... А что до
духовенства, то попишки наши, конечно, худы, но, поверьте, они по нашему
времени такие и надобны. И это не от крови, а от тьмы века сего - от духов
злобы поднебесной. Были бы у нас и не такие попы, да... говорить только не
хочется. А то я, не выходя вот из этой же самой семейной моей, так сказать,
хроники, имею тому доказательство, что попики с огоньком у нас бывали и
есть, но только они нам не годятся, и ждет их конец часто бедственный.

Это касается родного брата моего отца и моего дяди, тоже сельского
священника той же губернии, откуда все мы родом, а начало тому делу восходит
к двенацатому году.
Дядюшка, отец Алексей, был старше моего отца и поступил на место того
самого деда, который с веревкою на шее помещика венчал. А был он человек, по
тогдашнему времени, нового поповского закала, что называлось,
"платоновского" - разумеется, не по Платону-философу, а по митрополиту
Платону Левшину, которым тогда по семинариям восторгалось немало пылких и
благородных юношей и пламенно старались ему подражать в высоте мысли, в
стойкости нрава, в достоинстве поведения и в благородстве чувств, да
наставшая вскоре затем филаретовщина всех их свела и скорчила.
Вот такой был и дядя, от которого произошел на свет мой двоюродный
брат, знаменитейший и самый благонамереннейший из наших нынешних
тайнобрачных венчальников.
Священствовать дядя о. Алексей начал незадолго перед Отечественною
войною, а в ту пору в одно село его прихода от французов прибежало из Москвы
некое семейство чиновничье. Люди были бедные, беспристальные и бескровные -
муж да жена с одним грудным сынишкой. Помещик, сын того же самого насильника
Катерининых времен, почему-то знавал немножко этих можайских сирот и теперь,