Овцебык

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда я познакомился с Василием Петровичем, его уже звали "Овцебыком".
Кличку эту ему дали потому, что его наружность необыкновенно напоминала
овцебыка, которого можно видеть в иллюстрированном руководстве к зоологии
Юлиана Симашки. Ему было двадцать восемь лет, а на вид казалось гораздо
более. Это был не атлет, не богатырь, но человек очень сильный и здоровый,
небольшого роста, коренастый и широкоплечий. Лицо у Василия Петровича было
серое и круглое, но кругло было только одно лицо, а череп представлял
странную уродливость. С первого взгляда он как будто напоминал несколько
кафрский череп, но, всматриваясь и изучая эту голову ближе, вы не могли бы
подвести ее ни под одну френологическую систему. Прическу он носил такую,
как будто нарочно хотел ввести всех в заблуждение о фигуре своего "верхнего
этажа". Сзади он очень коротко выстригал весь затылок, а напереди от ушей
его темно-каштановые волосы шли двумя длинными и густыми косицами. Василий
Петрович обыкновенно крутил эти косицы, и они постоянно лежали свернутыми
валиками на его висках, а на щеках загинались, напоминая собою рога того
животного, в честь которого он получил свою кличку. Этим косицам Василий
Петрович более всего был обязан своим сходством с овцебыком. В фигуре
Василия Петровича, однако, не было ничего смешного. Человек, который
встречался с ним в первый раз, видел только, что Василий Петрович, как
говорится, "плохо скроен, да крепко сшит", а вглядевшись в его карие, широко
расставленные глаза, нельзя было не видать в них здорового ума, воли и
решительности. Характер Василия Петровича имел много оригинального.
Отличительною его чертою была евангельская беззаботливость о себе. Сын
сельского дьячка, выросший в горькой нужде и вдобавок еще рано осиротевший,
он никогда не заботился не только о прочном улучшении своего существования,
но даже никогда, кажется, не подумал о завтрашнем дне. Ему отдавать было
нечего, но он способен был снять с себя последнюю рубашку и предполагал
такую же способность в каждом из людей, с которыми сходился, а всех
остальных обыкновенно называл кратко и ясно "свиньями". Когда у Василия
Петровича не было сапогов, то есть если сапоги его, как он выражался,
"совсем разевали рот", то он шел ко мне или к вам, без всякой церемонии брал
ваши запасные сапоги, если они ему кое-как всходили на ногу, а свои осметки
оставлял вам на память. Дома ли вы или нет, Василию Петровичу это было все
равно: он располагался у вас по-домашнему, брал, что ему нужно, всегда в
возможно малом количестве, и иногда при встрече говорил, что он взял у вас
табаку, или чаю, или сапоги, а чаще случалось, что и ничего не говорил о
таких мелочах. Новой литературы он терпеть не мог и читал только евангелие
да древних классиков; о женщинах не мог слышать никакого разговора, почитал
их всех поголовно дурами и очень серьезно жалел, что его старуха мать -
женщина, а не какое-нибудь бесполое существо. Самоотвержение Василия
Петровича не имело границ. Он никогда не показывал кому-нибудь из нас, что
он кого-нибудь любит; но все очень хорошо знали, что нет жертвы, которой бы
Овцебык не принес для каждого из своих присных и знаемых. В готовности же
его жертвовать собою за избранную идею никому и в голову не приходило
сомневаться, но идею эту нелегко было отыскать под черепом нашего Овцебыка.
Он не смеялся над многими теориями, в которые мы тогда жарко верили, но
глубоко и искренно презирал их.
Разговоров Овцебык не любил, делал все молча, и делал именно то, чего
вы в данную минуту менее всего могли от него ожидать.
Как и почему он сошелся с маленьким кружком, к которому принадлежал и я
во время моего непродолжительного житья в нашем губернском городе, - я не
знаю. Овцебык года за три перед моим приездом окончил курс в курской
семинарии. Мать, кормившая его крохами, сбираемыми ради христа, с
нетерпением ждала, когда сын сделается попом и заживет на приходе с молодою
женою. Но у сына и мысли не было о молодой жене. Жениться Василий Петрович
не имел ни малейшего желания. Курс был окончен; мать все осведомлялась о
невестах, а Василий Петрович молчал и в одно прекрасное утро исчез
неизвестно куда. Только через полгода прислал он матери двадцать пять рублей
и письмо, в котором уведомлял нищенствующую старуху, что он пришел в Казань
и поступил в тамошнюю духовную академию. Как он дошел до Казани, отломав
более тысячи верст, и каким образом достал двадцать пять рублей - это
осталось неизвестным. Овцебык ни слова не написал об этом матери. Но не
успела старуха порадоваться, что ее Вася будет когда-нибудь архиереем и она
будет тогда жить у него в светлой комнатке с белой печкою и всякий день по
два раза пить чай с изюмом, Вася как будто с неба упал - нежданно-негаданно
снова явился в Курске. Много его расспрашивали: что такое? как? отчего он
вернулся? но узнали немного. "Не поладил", - коротко отвечал Овцебык, и
больше от него ничего не могли добиться. Только одному человеку он сказал
немножко более; "Не хочу я быть монахом", а больше уж никто от него ничего
не добился.
Человек, которому Овцебык сказал более, чем всем прочим, был Яков
Челновский, добрый, хороший малый, неспособный обидеть мухи и готовый на
всякую службу ближнему. Челновский доводился мне родственником в каком-то
далеком колене. У Челновского я и познакомился с коренастым героем моего
рассказа.
Это было летом 1854 года. Мне нужно было хлопотать по процессу,
производившемуся в курских присутственных местах.
В Курск я приехал в семь часов утра в мае месяце, прямо к Челновскому.
Он в это время занимался приготовлением молодых людей в университет, давал
уроки русского языка и истории в двух женских пансионах и жил не худо: имел
порядочную квартиру в три комнаты с передней, изрядную библиотеку, мягкую
мебель, несколько горшков экзотических растений и бульдога Бокса, с
оскаленными зубами, весьма неприличной турнюрой и походкой, которая слегка
смахивала на канкан.
Челновский чрезвычайно обрадовался моему приезду и взял с меня слово
непременно остаться у него на все время моего пребывания в Курске. Сам он
обыкновенно бегал целый день по урокам, а я то навещал гражданскую палату,
то бродил без цели около Тускари или Сейма. Первую из этих рек вы совсем не
встретите на многих картах России, а вторая славится особенно вкусными
раками, но еще большую известность она приобрела через устроенную на ней
шлюзовую систему, которая поглотила огромные капиталы, не освободив Сейма от
репутации реки, "неудобной к судоходству".
Прошло недели две со дня приезда в Курск. Об Овцебыке никогда не
заходило никакой речи, я и не подозревал вовсе существования такого
странного зверя в пределах нашей черноземной полосы, изобилующей хлебом,
нищими и ворами.
Однажды, усталый и измученный, возвратился я домой часу во втором
пополудни. В передней меня встретил Бокс, стороживший наше жилище гораздо
рачительнее, чем восемнадцатилетний мальчик, состоявший в должности нашего
камердинера. На столе в зале лежал суконный картуз, истасканный донельзя;
одна грязнейшая подтяжка с надвязанным на "ее ремешком, просаленный черный
платок, свитый жгутом, и тоненькая палочка из лесной орешины. Во второй
комнате, заставленной книжными шкафами и довольно щеголеватою кабинетною
мебелью, сидел на диване запыленный донельзя человек. На нем были ситцевая
розовая рубашка и светло-желтые панталоны с протертыми коленями. Сапоги
незнакомца были покрыты густым слоем белой шоссейной пыли, а на коленях у
него лежала толстая книга, которую он читал, не нагиная головы. При входе
моем в кабинет запыленная фигура бросила на меня один беглый взгляд и опять
устремила глаза в книгу. В спальне все было в порядке. Полосатая
холстинковая блуза Челновского, в которую он облачался тотчас по возвращении
домой, висела на своем месте и свидетельствовала, что хозяина нет дома.
Никак я не мог отгадать,