Владычный суд

I

В 1876 году я написал маленький рассказ, который называется "На краю
света" (из воспоминаний архиерея). Он имел, как мне кажется, некоторый
успех. По крайней мере я обязан так думать, судя и по довольно быстрой
продаже книжечки и по разнообразию вызванных ею толков. Литературные органы,
удостоившие ее внимания (не исключая и одного духовного издания), отозвались
о ней чрезвычайно сочувственно и милостиво, но зато частным, негласным путем
мне довелось слышать иное. Некоторые весьма почтенные и довольно известные в
духовенстве лица отнеслись к этому рассказу неодобрительно. То же самое
высказано мне и многими редстокистами. И те и другие увидали в поведении
описанного мною архиерея и миссионеров _мирволенье неверию и даже нерадение
о спасении душ святым крещением_.
И экзальтированным мечтателям и положительным ортодоксалам одинаково не
нравится, что описанный мною архиерей и миссионеры не спешили крестить
бродячих дикарей, которые нимало не усвоили истин христианской веры и
принимали крещение или страха ради, или из материальных расчетов.
Я не вижу никакой необходимости оправдываться в том, что я написал,
хотя и для оправдания моего мне, может быть, стояло бы только отослать этих
критиков к двум небольшим сочинениям блаженного Августина: "De fide et
operibus" я "De catechisandis rudibus". Там они могут найти у этого
(великого христианского философа готовые ответы на укоризны, делаемые ими
мне за моих "тенденциозно вымышленных героев". Но дело-то в том, что в
упомянутом небольшом моем сочиненьице совсем и кет никакой тенденции и даже
очень мало вымысла, а почти все - настоящее происшествие, весьма немного
развитое только в некоторых деталях, и то по готовой канве.
Я не вижу более надобности скрывать, что архиерей, из воспоминаний
которого составлен этот рассказ, есть не кто иной, как недавно скончавшийся
архиепископ ярославский, высокопреосвященный Нил, который _сам_ рассказывал
это _бывшее с ним_ происшествие поныне здравствующему и живущему здесь в
Петербурге почтенному и всякого доверия достойному лицу В. А. К-ву. В. А.
К-в сообщил этот случай мне как прекрасный материал для характеристики
светлого и ясного взгляда усопшего автора "Буддизма", а я только
воспользовался этим материалом. Но, может быть, небезынтересно будет знать,
что этот рассказанный мною случай, в котором всего замечательнее, конечно,
взгляд архиерея, далеко не единичен в своем роде, и чтобы доказать это, я
хочу теперь рассказать другое, близко мне известное происшествие, всех
участников которого я уже буду называть их настоящими именами.

II

Очень молодым человеком, почти мальчиком, я начал мою службу в Киеве,
под начальством Алексея Кириловича Ключарева, который впоследствии служил
директором департамента государственного казначейства и был известен как
"службист" и "чиновник с головы до пяток".
Его боялись в Житомире, боялись в Киеве и только перестали бояться в
Петербурге, где этот суровый и сухой формалист почувствовал, что он тут не к
масти козырь, и вскоре по удалении от дел скончался. Он происходил из
духовного звания, воспитывался в духовных учебных заведениях и был по натуре
бурсак самого крепкого закала. Он был неутомим, деловит, логичен, сух, любил
во всем точность и не обличал слабостей сострадательного сердца. Правда, он
очень любил свою комнатную белую собачонку с коричневыми ушами; целовал ее
взасос в самую морду; бывал в тревоге, когда она казалась ему грустною, и
даже собственноручно ставил ей промывательное; но я никогда не видал, чтобы
в его сухом, почти жестоком лице дрогнул хотя один мускул, когда он выгонял
со службы многосемейного чиновника или стриг в рекруты малолетних
еврейчиков, которых тогда брали на службу в детском возрасте.
Эта приемка жидовских ребятишек поистине была ужасная операция. Закон
дозволял приводить в рекруты детей не моложе двенадцатилетнего возраста, но
"по наружному виду" и "на основании присяжных разысканий* принимали детей и
гораздо моложе, так как в этом для службы вреда не предвиделось, а
оказывались даже кое-какие выгоды - например, существовало убеждение, что
маленькие дети скорее обвыкались и легче крестились.
Пользуясь таким взглядом, евреи-сдатчики вырывали маленьких жидочков из
материнских объятий почти без разбора и прямо с теплых постелей сажали их в
холоднью краковские брики и тащили к сдаче.
Какими душу разрывающими ужасами все это сопровождалось, об этом не дай
бог и вспомнить! По всем еврейским городам и местечкам буквально
возобновлялся "плач в Раме": Рахиль громко рыдала о детях своих и не хотела
утешиться.
К самой суровости требований закона, ныне - слава богу и государю - уже
отмененного, присоединялась еще к угнетению бедных вся беспредельная
жестокость жидовской неправды и плутовства, практиковавшихся на всэ лады.
Очередных рекрут почти никогда нельзя было получить, а приводились
подочередные, запасные и вовсе неочередные; а так как наборы были часты и
производились с замечательною строгостью, то разбирать было некогда и
неочередные принимались "во избежание недоимки" с условием перемены
впоследствии очередными; но условие это, разумеется, никогда почти не
исполнялось. "Записано, и с рук долой". Принятое дитя засылали в далекие
кантонистские баталионы, и бедные родители не знали, где его отыскивать, а к
тому же у рачительных партионных командиров, _по-своему_ радевших о
христианстве и, вероятно, тоже _по-своему_ его и понимавших, значительная
доля таких еврейчиков оказывалась окрещенными, прежде чем партия приходила
на место, где крещение производилось еще успешнее. Словом, ребенок, раз
взятый от евреев-родителей, был для них почти что навсегда потерян.
Очень многих из этих жидочков крестили еще и до выступления партий из
Киева, чем особенно интересовалась и озабочивалась покойная супруга
тогдашнего юго-западного генерал-губернатора, княгиня Екатерина Алексеевна
Васильчикова (рожденная кн. Щербатова).
Самая вопиющая несправедливость при сдаче детей заключалась в том, что
у них почти у всех без исключения никогда не бывало метрических раввинских
выписей, и лета приводимого определялись, как я сказал, или наружным видом,
который может быть обманчив, или так называемыми "присяжными разысканиями",
которые всегда были еще обманчивее. Что такое были эти присяжные разыскания,
это весьма интересно и в своем роде может быть поучительно для некоторых
мечтателей, имеющих высокое понятие о еврейской религиозности. Шесть или
двенадцать жидков _присягали_ где-то, что они "достаточно знают, что
такому-то Шмилику или Мордке уже исполнилось двенадцать лет", и на основании
этого документа принимались в рекруты дети, которым было не более семи или
восьми лет. Случаев этих было -бездна. Бывало и то, что одна дюжина сынов
Израиля, нанятая присягать сдатчиками, присягала, что Мордке двенадцать лет,
а другая, нанятая для того же родителями ребенка, под такою же присягою
удостоверяла, что ему только семь дет. Бывало даже, что и одни и те же люди
присягали и за одно и за другое. Это объяснялось возникновением при
описываемых мною обстоятельствах особого промысла "присягателей": из самого
мерзкого отребья жидовских кагалов, так хорошо описанных принявшим
христианство раввином Брафманом, составлялись банды бессовестных и грубо
деморализованных людей, которые так и бродили шайками по двенадцати человек,
ища работы, то есть пытая везде: "чи нема чого присягать?"
И где было "чого присягать", там при продажном приставе и продажном
"казенном раввине" бестрепетно произносилось имя Еговы и его святым именем
как бы покрывалась страшная неправда гнусной совести человеческой.
Вся кощунственная мерзость этого вопиющего злоупотребления именем
божиим была всем узрима до очевидности; но... дело, обставленное с его
формальной стороны, не останавливало течения этого "порядка". Ни судить, ни
рядить,