он не добром в соблазн
введен - его выдавать не надобно, а прибрать его надобно; не обижайте дитя и
не трогайте: дитя - Божий посол, его надо согреть и принять как для Господа.
Видите, вон он какой... познобившись весь, да и трясется, испуганный. Не
надо его ни о чем расспрашивать. Это не христианское дело совсем, чтобы дитя
ставить против отца за доказчика... Бог с ним совсем, что у меня пропало,
они меня совсем еще не обидели, а это дитя ко мне Бог привел, вы и молчите,
может быть, оно у меня и останется.
И так все стали молчать, а спрашивать этого мальчика никто не приходил, и
он у купца и остался, и купец его начал держать как свое дитя и приучать к
делу. А как он имел добрую и справедливую душу, то и дитя воспитал в добром
духе, и вышел из мальчика прекрасный, умный молодец и все его в доме любили.
А у купца была одна только дочь, а сыновей не было, и дочь эта, как вместе
росла с воровским сыном, то с ним и слюбилася. И стало это всем видимо.
Тогда купец сказал своей жене:
- Слушай, пожалуйста, дочь наша доспела таких лет, что пора ей с
кем-нибудь венец принять, а для чего мы ей станем на стороне жениха искать,
Это ведь дело сурьезное, особливо как мы люди с достатками и все будут
думать, чтобы взять за нашей дочерью большое приданое, и тогда пойдет со
всех сторон столько вранья и притворства, что и слушать противно будет.
Жена отвечает:
- Это правда, так всегда уже водится.
- То-то и есть, - говорит купец, - еще навернется какой-нибудь криводушник
да и прикинется добрым, а в душе совсем не такой выйдет. В человека не
влезешь ведь: загубим ведь мы девку как ясочку, и будем потом и себя корить
и ее жалеть, да без помощи. Нет, давай-ка устроим степеннее.
- Как же так? - говорит жена.
- А вот мы как дело-то сделаем: обвенчаем-ка дочку с нашим приемышем. Он у
нас доморощенный, парень ведомый, да и дочь - что греха таить - вся она к
нему пала по всем мыслям. Повенчаем их и не скаемся.
Согласились так и повенчали молодых; а старики дожили свой век и умерли, а
молодые все жили и тоже детей нажили и сами тоже состарились. А жили все в
почете и в счастии, а тут и новые суды пришли, и довелось этому приемышу -
тогда уже старику - сесть с присяжными, и начали при нем в самый первый
случай судить вора. Он и затрепетал и сидит слушает, а сам то бледнеет, то
краснеет и вдруг глаза закрыл, но из-под век у него побежали по щекам слезы,
а из старой груди на весь зал раздалися рыдания.
Председатель суда спрашивает:
- Скажите, что с вами?
А он отвечает:
- Отпустите меня, я не могу людей судить.
- Почему? - говорят, - это круговой закон: правым должно судить
виноватого.
А он отвечает:
- А вот то-то и есть, что я сам не прав, а я сам несудимый вор и умоляю,
дозвольте мне перед всеми вину сознать.
Тут его сочли в возбуждении и каяться ему не дозволили, а он после сам
рассказал достойным людям эту историю, как в детстве на веревке в кладовую
спускался и пойман был и помилован, и остался как сын у своего благодетеля,
и всех это его покаяние тронуло и никого во всем городе не нашлось, кто бы
решился укорить его прошлою неосужденою виною, - все к нему относились с
почтеньем по-прежнему, как он своею доброю жизнью заслуживал.

Поговорили мы об этом с приятелем и порадовались: какие у нас иногда
встречаются нежные и добрые души.
- Утешаться надо, - говорю, - что такое добро в людях есть.
- Да, - отвечает приятель, - хорошо утешаться, а еще лучше того - надо
самому наготове быть, чтобы при случае знать, как с собой управиться.
Так мы говорили (это на сих днях было), а назавтра такое случилося, что
разве как только в театральных представлениях все кстати случается.
Приходит ко мне мой приятель и говорит:
- Дело сделано.
- Какое?
- У меня неприятности.
Думаю: верно что-нибудь маловажное, потому что он мужик мнительный.
- Нет, - говорит, - неприятность огромная: кто-то обидно покой мой
нарушил. Вышел я всего на один час, а как вернулся и стал ключ в дверь
вкладывать, а дверь сама отворилась... Смотрю, на полу ящик из моего
письменного стола лежит и все высыпано... золотая цепочка валяется и еще
кое-что ценное брошено, а взяты заветные вещи и золотые часы, которые
покойный отец подарил, да древних монеток штук шестьсот, да конверт, в
котором лежало пятьсот рублей на мои похороны и билет на могилу рядом с
матерью...
Я и слова не нахожу, что ему сказать от удивления.
- Что это? Вчера говорили про историю, а сегодня над одним из нас готово
уже в таком самом роде повторение.
Точно на экзамен его вызвали.
- Ну-ка, мол, вот ты вчера чужой душой утешался, - так покажи-ка, мол,
теперь сам, какой в тебе живет дух довлеющий?
Присел я молча и спрашиваю:
- Что же вы сделали?
- Да ничего, - отвечает, - покуда еще не сделал, да не знаю и делать ли?
Говорят, надо явку подавать...
И спрашивает меня по-приятельски: каков мой совет? А что тут советовать?
Про явки ему уже сказано, а в другом роде - как советовать? Пропало не мое,
а его добро - чужую обиду легко прощать...
- Нет, - говорю, - я советовать не могу, а если хотите, я могу вам
сказать, как со мною раз было подобное и что дальше случилося.
Он говорит: пожалуйста, расскажите.
Я и рассказал, что раз со мною и с вором случилося.

Сделал я раз себе шубу, и стала она мне триста рублей, а была претяжелая.
Так, бывало, плечи отсадит, что мочи нет. Я и взял с нею дурную привычку -
идучи все ее с плеч спускать и от того скоро обил в ней подол. Утром в
рождественский сочельник служанка говорит мне:
- Шуба подбилася: я по-портновски мех подшить не умею, посажу на игле,
весь подол станет морщиться; дворник говорит, что рядом в доме у него
знакомый портнишка есть - очень хорошо починку делает; не послать ли к нему
шубу с дворником? Он к вечеру ее назад принесет.
Я отвечаю: "Хорошо". Девушка и отдала мою шубу дворнику, а дворник отнес
ее рядом в дом, своему знакомому портнишке.
А сочельник пришел с оттепелью, капели капали: вечером мне шуба не
понадобилась - в пальто было в пору.
Я про шубу забыл и не спросил ее, а на рождество слышу, в кухне какой-то
спор и смущение: дворник бледный и испуганный, не с праздником поздравляет,
а рассказывает, что моей шубы нет и сам портнишка пропал... Просит меня
дворник, чтобы я подал явку. Я не стал подавать, а он от себя подал.
Он подал явку, а шубы моей, разумеется, все нет как нет, и говорят, что и
портного нет... Жена у него осталась с двумя детьми, - один лет трех, а
другой грудной... Бедность, говорят, ужасающая: и женщина и дети страшные,
испитые, - жили в угле, да и за угол не заплочено, и еды у них никакой нет.
А про мою шубу жена говорит, будто муж шубу починил и понес ее, чтобы
отдать, да с тех пор и сам не возвращается... Искали его во всех местах, где
он мог быть, и не нашли... Пропал портнишка, как в воду канул... Я
подосадовал и другую шубу себе сделал, а про пропажу забывать стал, как
вдруг неожиданно на первой недели великого поста прибегает ко мне дворник...
весь впопыхах и лепечет скороговоркою:
- Пожалуйте к мировому, я портнишку подсмотрел... подсмотрел его, подлеца,
как он к жене тайно приходил, и сейчас его поймал и к судье свел. Он там у
сторожа... Сейчас разбор дела будет... скорее, пожалуйста... подтвердить
надо... ваша шуба пропала.
Я поехал... Смотрю, действительно сторож бережет какого-то человека
худого, тощего, волосы как войлочек, ноги портновские - колесом изогнуты, и
весь сам в отрепочках, - починить некому и общий вид какой-то полумертвый.
Судья спрашивает меня: пропала ли у меня шуба, какая она была и сколько
стоила?
Я отвечаю по правде: была шуба такая-то, заплочена была триста рублей, а
потом ношена и сколько стоила во время пропажи - определить не могу; может
быть, на рынке за нее и ста рублей не дали бы.
Судья стал допрашивать портного - тот сразу же во всем повинился: "Я, -
говорит, - ее подшил и к дворнику понес, чтобы отдать и деньги за работу
получить... На грех дворника дома не было и дверь была заперта, а господина