→ → Лесков Николай → Печерские антики
Расскажу нечто про киевских оригиналов, которых я знал в дни моей
ранней юности и которые, мне кажется, стоят внимания, как личности очень
характерные и любопытные. Но вначале да позволено мне будет сказать два
слова о себе. Они необходимы для того, чтобы показать, где и как я
познакомился с "печерским Кесарем", с которого я должен начать мою киевскую
галерею антиков.
Меня в литературе считают "орловцем", но в Орле я только родился и
провёл мои детские годы, а затем в 1849 году переехал в Киев.
Киев тогда сильно отличался от нынешнего, и разница эта заключалась не
в одной внешности города, но и в нравах его обитателей. Внешность изменилась
к лучшему, то есть город наполнился хорошими зданиями и, так сказать,
оевропеился, но мне лично жаль многого из старого, из того, что сглажено и
уничтожено, может быть, несколько торопливою и во всяком случае слишком
бесцеремонною рукою Бибикова. Мне жаль, например, лишённого жизни Печерска и
облегавших его урочищ, которые были застроены как попало, но очень
живописно. Из них некоторые имели также замечательно своеобразное и
характерное население, жившее неодобрительною и даже буйною жизнью в
стародавнем запорожском духе. Таковы были, например, удалые Кресты и Ямки,
где "мешкали бессоромние дiвчата", составлявшие любопытное соединение
городской, культурной проституции с казаческим простоплётством и
хлебосольством. К этим дамам, носившим не европейские, а национальные
малороссийские уборы, или так называемое "простое платье", добрые люди
хаживали в гости с своею "горiлкою, с ковбасами, с салом и рыбицею", и
"крестовские дiвчатки" из всей этой приносной провизии искусно готовили
смачные снеди и проводили с своими посетителями часы удовольствия
"по-фамильному".
Были из них даже по-своему благочестивые: эти открывали свои радушные
хаты для пиров только до "благодатной", то есть до второго утреннего звона в
лавре. А как только раздавался этот звон, казачка крестилась, громко
произносила: "радуйся, благодатная, господь с тобою" и сейчас же всех гостей
выгоняла, а огни гасила.
Это называлося "досидеть до благодатной".
И гости - трезвые и пьяные - этому подчинялися.
Теперь этого оригинального типа непосредственной старожилой киевской
культуры с запорожской заправкой уже нет и следа. Он исчез, как в Париже
исчез тип мюзаровской гризеты, с которою у киевских "крестовых дiвчат" было
нечто сходственное в их простосердечии.
Жаль мне тоже живописных надбережных хаток, которые лепились по обрывам
над днепровской кручей: они придавали прекрасному киевскому пейзажу
особенный тёплый характер и служили жилищем для большого числа бедняков,
которые хотя и получили какое-то вознаграждение за свои "поламанные дома",
но не могли за эти деньги построить себе новых домов в городе и слепили себе
гнёзда над кручею. А между тем эти живописные хаточки никому и ничему не
мешали. Их потом опять разметала властная рука Бибикова. Жаль
превосходнейшей аллеи рослых и стройных тополей, которая вырублена уже при
Анненкове для устройства на её месте нынешнего увеселительного балагана с
его дрянными развлечениями. Но всего более жаль тихих куртин верхнего сада,
где у нас был свой лицей. Тут мы, молодыми ребятами, бывало проводили целые
ночи до бела света, слушая того, кто нам казался умнее, - кто обладал
большими против других сведениями и мог рассказать нам о Канте, о Гегеле, о
"чувствах высокого и прекрасного" и о многом другом, о чём теперь совсем и
не слыхать речей в садах нынешнего Киева. Теперь, когда доводится бывать
там, всё чаще слышишь только что-то о банках и о том, кого во сколько надо
ценить на деньги. Любопытно подумать, как это настроение отразится на нравах
подрастающего поколения, когда настанет его время действовать...
Нравы, собственно говоря, изменились ещё более, чем здания, и тоже,
может быть, не во всех отношениях к лучшему. Перебирать и критиковать этого
не будем, ибо "всякой вещи своё время под солнцем", но пожалеть о том, что
было мило нам в нашей юности, надеюсь, простительно, и кто, подобно мне, уже
пережил лучшие годы жизни, тот, вероятно, не осудит меня за маленькое
пристрастие к тому старенькому, серому Киеву, в котором было ещё очень много
простоты, ныне совершенно исчезнувшей.
Я зазнал этот милый город в его дореформенном виде, с изобилием
деревянных домиков, на углах которых тогда, впрочем, были уже вывешены так
называвшиеся "бибиковские доски". На каждой такой доске была суровая
надпись: "сломать в таком-то году".
Этих несчастных, обречённых на сломку домиков было чрезвычайно много.
Когда я приехал в Киев и пошёл его осматривать, то "бибиковские доски"
навели на меня неожиданную грусть и уныние. Смотришь - чистенькие окошечки,
на них горшочки с красным перцем и бальзаминами, по сторонам пришпилены
белые "фиранки", на крышах воркуют голуби, и в глубине двориков хлопотливо
кудахчут куры, и вдруг почему-то и зачем-то придут сюда какие-то сторонние
люди и всё это разломают... Для чего это? И куда денутся, куда тогда пойдут
эти люди, которым, по-видимому, довольно удобно и хорошо живётся за их
белыми "фиранками"? Может статься, что всё это было необходимо, но тем не
менее отдавало каким-то неприятно бесцеремонным и грубым самовластием.
Бибиков, конечно, был человек твёрдого характера и, может быть,
государственного ума, но, я думаю, если бы ему было дано при этом немножко
побольше сердца, - это не помешало бы ему войти в историю с более приятным
аттестатом.
Старый город и Печерск особенно щедро были изукрашены "бибиковскими
досками", так как здесь должно было совершиться и в весьма значительной
степени и совершилось намеченное Бибиковым капитальное "преобразование". А
на Печерске жил самый непосредственнейший из киевлян, про которых я попробую
здесь для начала рассказать, что удержала моя память.
Я с приезда поселился на Житомирской улице, в доме бывшего секретаря
комиссариатской комиссии Запорожского (тоже в своём роде антика), но,
совершенно одинокий и предоставленный самому себе, я постоянно тяготел к
Печерску, куда меня влекли лавра и пещеры, а также и некоторое ещё в Орле
образовавшееся знакомство.
Печерские знакомцы мои были молодые родственники некогда чем-то
знаменитого в Киеве Николая Семёновича Шиянова.
К тому времени, когда я приехал в Киев, старик Шиянов уже не жил на
свете, и даже о былом его значении ничего обстоятельного не говорили;
Рейтинг произведения:
0 из 5
0 из 5
Печерские антики
Старинный характер и бибиковские преобразования. - Нечто о Карасивне и
Пиднебесной и об акафисте "матери Кукурузе". - Печерский Кесарь и его
импровизации. - Стремление войска уйти в поход против Вылезария. - Легенда о
бибиковской тёще и о всепомогающем докторе. - Способ обращать верхние зубы в
нижние. - Квартальный-антикварий. - Наезд Виньоля. - Старец Малафей Пимыч и
отрок Гиезий. - Порча отрока человечиной. - Открытие моста. - Аскоченский в
поэтическом восторге. - Альфред фон Юнг: его опечатки и его поэзия. -
Анекдоты с конным немцем и с отцом Строфокамилом. - Малафеево стояние. -
Неисполнившееся откровение. - Старцева смерть - отрокова женитьба. - Мир в
тропаре. - Два дворянина. - Исключительный священник. - Тайна Троицкой
церкви. - Нечто о "Запечатлённом ангеле".
Мне убо, возлюбленнии, желательно
есть вспомянути доброе житие крепких
мужей и предложити вашей любви слово
нехитроречивое, но истиною украшенное.
Вам же любезно да будет слышати добрые
повести о мужах благостных.
Из предисловия к повести "Об отцах
и страдальцах"
Расскажу нечто про киевских оригиналов, которых я знал в дни моей
ранней юности и которые, мне кажется, стоят внимания, как личности очень
характерные и любопытные. Но вначале да позволено мне будет сказать два
слова о себе. Они необходимы для того, чтобы показать, где и как я
познакомился с "печерским Кесарем", с которого я должен начать мою киевскую
галерею антиков.
Меня в литературе считают "орловцем", но в Орле я только родился и
провёл мои детские годы, а затем в 1849 году переехал в Киев.
Киев тогда сильно отличался от нынешнего, и разница эта заключалась не
в одной внешности города, но и в нравах его обитателей. Внешность изменилась
к лучшему, то есть город наполнился хорошими зданиями и, так сказать,
оевропеился, но мне лично жаль многого из старого, из того, что сглажено и
уничтожено, может быть, несколько торопливою и во всяком случае слишком
бесцеремонною рукою Бибикова. Мне жаль, например, лишённого жизни Печерска и
облегавших его урочищ, которые были застроены как попало, но очень
живописно. Из них некоторые имели также замечательно своеобразное и
характерное население, жившее неодобрительною и даже буйною жизнью в
стародавнем запорожском духе. Таковы были, например, удалые Кресты и Ямки,
где "мешкали бессоромние дiвчата", составлявшие любопытное соединение
городской, культурной проституции с казаческим простоплётством и
хлебосольством. К этим дамам, носившим не европейские, а национальные
малороссийские уборы, или так называемое "простое платье", добрые люди
хаживали в гости с своею "горiлкою, с ковбасами, с салом и рыбицею", и
"крестовские дiвчатки" из всей этой приносной провизии искусно готовили
смачные снеди и проводили с своими посетителями часы удовольствия
"по-фамильному".
Были из них даже по-своему благочестивые: эти открывали свои радушные
хаты для пиров только до "благодатной", то есть до второго утреннего звона в
лавре. А как только раздавался этот звон, казачка крестилась, громко
произносила: "радуйся, благодатная, господь с тобою" и сейчас же всех гостей
выгоняла, а огни гасила.
Это называлося "досидеть до благодатной".
И гости - трезвые и пьяные - этому подчинялися.
Теперь этого оригинального типа непосредственной старожилой киевской
культуры с запорожской заправкой уже нет и следа. Он исчез, как в Париже
исчез тип мюзаровской гризеты, с которою у киевских "крестовых дiвчат" было
нечто сходственное в их простосердечии.
Жаль мне тоже живописных надбережных хаток, которые лепились по обрывам
над днепровской кручей: они придавали прекрасному киевскому пейзажу
особенный тёплый характер и служили жилищем для большого числа бедняков,
которые хотя и получили какое-то вознаграждение за свои "поламанные дома",
но не могли за эти деньги построить себе новых домов в городе и слепили себе
гнёзда над кручею. А между тем эти живописные хаточки никому и ничему не
мешали. Их потом опять разметала властная рука Бибикова. Жаль
превосходнейшей аллеи рослых и стройных тополей, которая вырублена уже при
Анненкове для устройства на её месте нынешнего увеселительного балагана с
его дрянными развлечениями. Но всего более жаль тихих куртин верхнего сада,
где у нас был свой лицей. Тут мы, молодыми ребятами, бывало проводили целые
ночи до бела света, слушая того, кто нам казался умнее, - кто обладал
большими против других сведениями и мог рассказать нам о Канте, о Гегеле, о
"чувствах высокого и прекрасного" и о многом другом, о чём теперь совсем и
не слыхать речей в садах нынешнего Киева. Теперь, когда доводится бывать
там, всё чаще слышишь только что-то о банках и о том, кого во сколько надо
ценить на деньги. Любопытно подумать, как это настроение отразится на нравах
подрастающего поколения, когда настанет его время действовать...
Нравы, собственно говоря, изменились ещё более, чем здания, и тоже,
может быть, не во всех отношениях к лучшему. Перебирать и критиковать этого
не будем, ибо "всякой вещи своё время под солнцем", но пожалеть о том, что
было мило нам в нашей юности, надеюсь, простительно, и кто, подобно мне, уже
пережил лучшие годы жизни, тот, вероятно, не осудит меня за маленькое
пристрастие к тому старенькому, серому Киеву, в котором было ещё очень много
простоты, ныне совершенно исчезнувшей.
Я зазнал этот милый город в его дореформенном виде, с изобилием
деревянных домиков, на углах которых тогда, впрочем, были уже вывешены так
называвшиеся "бибиковские доски". На каждой такой доске была суровая
надпись: "сломать в таком-то году".
Этих несчастных, обречённых на сломку домиков было чрезвычайно много.
Когда я приехал в Киев и пошёл его осматривать, то "бибиковские доски"
навели на меня неожиданную грусть и уныние. Смотришь - чистенькие окошечки,
на них горшочки с красным перцем и бальзаминами, по сторонам пришпилены
белые "фиранки", на крышах воркуют голуби, и в глубине двориков хлопотливо
кудахчут куры, и вдруг почему-то и зачем-то придут сюда какие-то сторонние
люди и всё это разломают... Для чего это? И куда денутся, куда тогда пойдут
эти люди, которым, по-видимому, довольно удобно и хорошо живётся за их
белыми "фиранками"? Может статься, что всё это было необходимо, но тем не
менее отдавало каким-то неприятно бесцеремонным и грубым самовластием.
Бибиков, конечно, был человек твёрдого характера и, может быть,
государственного ума, но, я думаю, если бы ему было дано при этом немножко
побольше сердца, - это не помешало бы ему войти в историю с более приятным
аттестатом.
Старый город и Печерск особенно щедро были изукрашены "бибиковскими
досками", так как здесь должно было совершиться и в весьма значительной
степени и совершилось намеченное Бибиковым капитальное "преобразование". А
на Печерске жил самый непосредственнейший из киевлян, про которых я попробую
здесь для начала рассказать, что удержала моя память.
Я с приезда поселился на Житомирской улице, в доме бывшего секретаря
комиссариатской комиссии Запорожского (тоже в своём роде антика), но,
совершенно одинокий и предоставленный самому себе, я постоянно тяготел к
Печерску, куда меня влекли лавра и пещеры, а также и некоторое ещё в Орле
образовавшееся знакомство.
Печерские знакомцы мои были молодые родственники некогда чем-то
знаменитого в Киеве Николая Семёновича Шиянова.
К тому времени, когда я приехал в Киев, старик Шиянов уже не жил на
свете, и даже о былом его значении ничего обстоятельного не говорили;
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Соборяне
2. Старинные психопаты
3. Пустоплясы
4. Справедливый человек
5. Инженеры бессребреники
6. Большие брани
7. Юдоль
8. Случай у Спаса в Наливках
9. Ракушанский меламед
10. Домашняя челядь
Лесков Николай
1. Соборяне
2. Старинные психопаты
3. Пустоплясы
4. Справедливый человек
5. Инженеры бессребреники
6. Большие брани
7. Юдоль
8. Случай у Спаса в Наливках
9. Ракушанский меламед
10. Домашняя челядь
