Отборное зерно

Спящим человеком прииде враг и
всея плевелы посреди пшеницы.
Мф. XII, 25


Желание видеть дорогих друзей заставляло меня спешить к ним, а недосуг
дозволял сделать нужный для этого переезд на самых праздниках. Благодаря
таким условиям я встречал Новый год в вагоне. Настроение внутри себя я
чувствовал невесёлое и тяжёлое. Учители благочестия внушают поверять свою
совесть каждый вечер. Этого я не делаю, но при окончании прожитого года
благочестивый совет наставников приходит на память, и я начинаю себя
проверять. Делаю я это сразу за целый год, но зато аккуратно всякий раз
остаюсь собою всесторонне недоволен. В нынешний раз моё обычное
неудовольствие осложнилось ещё и досадами на других - особенно на князя
Бисмарка за его неуважительные отзывы о моих соотечественниках и за его
недобрые на наш счёт предсказания. Его железная грубость позволила ему прямо
и без застенчивости сказать, что России, по его мнению, только и остаётся
"погибнуть". Как, за что "погибнуть"?! И пошло думаться и выходить: будто
как и есть за что, - будто как и не за что? А кругом меня всё спит.
Пять-шесть пассажиров, которых случай послал мне в попутчики, все друг от
друга сторонились и все храпят в каком-то озлоблении.
И стало мне стыдно от моей унылости и моего пустомыслия. И зачем я не
сплю, когда всем спится? И какое мне дело до того, что сказал о нас Бисмарк,
и для чего я обязан верить его предсказаниям? Лучше ничего этого "внятием не
тешить", а приспособиться да заснуть, яко же и прочие человецы, и пойдёт
дело веселее и занимательнее
Так я и сделал: отвернулся от всех, ранее оборотившихся ко мне спинами,
и начал усиленно звать сон, но мне плохо спалось с беспрестанными
перерывами, пока судьба не послала мне неожиданного развлечения, которое
разогнало на время мою дремоту и в то же время ободрило меня против
невыгодных заключений о нашей дисгармонии.
С платформы у одного маленького городка вошли два человека - один
лёгкий на ногу, должно быть молодой, а другой - грузнее и постарше. Я,
впрочем, не мог их рассмотреть, потому что фонари в вагоне были затянуты
тёмно-синей тафтою и не пропускали столько света, чтобы можно было хорошо
рассмотреть незнакомые лица. Однако я сразу же расположен был думать, что
новые пассажиры принадлежат не только к достаточному, но и к образованному
классу. Они, входя, не шумели, не говорили очень громко и вообще старались,
сколько можно, никого не обеспокоить своим приходом, а расположились тихо и
снисходительно там, где нашлось для них свободное сиденье. По случаю это
пришлось очень близко от того места, где я дремал, забившись в тёмный угол
дивана. Волей-неволей я должен был слышать всякое их слово, если бы оно было
сказано даже полушёпотом. Это так и вышло, и я на то нимало не жалуюсь,
потому что разговор, который повели тихо вполголоса мои новые соседи,
показался мне настолько интересным, что я его тогда же, по приезде домой,
записал, а теперь решаюсь даже представить вниманию читателей.
По первым же словам, с которых здесь начали новые пассажиры, видно
было, что они уже прежде, сидя в ожидании поезда на станции, беседовали на
одну какую-то любопытную тему, а здесь они только продолжали иллюстрации к
положениям, до которых раньше договорились.
Говорил из двух пассажиров один, у которого был старый подержанный
баритон - голос, приличный, так сказать, большому акционеру или не меньше
как тайному советнику, явно разрабатывающему какие-нибудь естественные
богатства страны. Другой только слушал и лишь изредка вставлял какое-нибудь
слово или спрашивал каких-нибудь пояснений. Этот говорил немного звонким
фальцетом, какой наичаще случается у прогрессирующих чиновников особых
поручений, чувствующих тяготение к литературе.
Начинал баритон, и речь его была следующая:
- Я вам сейчас же представлю всю эту нашу социабельность в лицах, и
притом как она выразилась зараз в одном самом недавнем и на мой взгляд
прелюбопытном деле. Случай этот может вам показать, что наш самобытный
русский гений, который вы отрицаете, - вовсе не вздор. Пускай там говорят,
что мы и Рассея, и что у нас везде разлад да разлад, но на самом-то деле,
кто умеет наблюдать явления беспристрастно, тот и в этом разладе должен
усмотреть нечто чрезвычайно круговое, или, так сказать, по-вашему,
"социабельное". Бисмарк где-то сказал раз, что России будто "остаётся только
погибнуть", а газетные звонари это подхватили, и звонят, и звонят... А вы не
слушайте этого звона, а вникайте в дела, как они на самом деле делаются, так
вы и увидите, что мы умеем спасаться от бед, как никто другой не умеет, и
что нам действительно не страшны многие такие положения, которые и самому
господину Бисмарку в голову, может быть, не приходили, а других людей, не
имеющих нашего крепкого закала, просто раздавили бы.
- Прелюбопытно ставите вопрос, и я охотно вас слушаю, - заметил
фальцет.
Баритон продолжал:
- Если бы я готовил к печати те три маленькие историйки, которые хочу
рассказать вам о нашей социабельности, то я, вероятно, назвал бы это
как-нибудь трилогиею о том, как вор у вора дубинку украл и какое от того
вышло для всех благополучие жизни. Впрочем, как нынче уже, можно сказать,
всякий даже шиш литератора из себя корчит, то и я попробую излагать вам мою
повесть литературно... Именно, разделю вам мой рассказ по рубрикам, вроде
трилогии, и в первую стать пущу интеллигента, то есть барина, который, по
мнению некоторых, будто бы более других "оторван от почвы". А вот вы сейчас
же увидите, какие это пустяки и как у нас по родной пословице "всякая сосна
своему бору шумит".

ГЛАВА ПЕРВАЯ. БАРИН

Поехал я летом странствовать и приехал на выставку. Обошёл и осмотрел
все отделы, попробовал было чем-нибудь отечественным полюбоваться, но, как и
следовало ожидать, вижу, что это не выходит: полюбоваться нечем. Одно, что
мне было приглянулось и даже, признаться сказать, показалось удивительно -
это чья-то пшеница в одной витрине.
В жизнь мою я никогда ещё такого крупного, чистого полного зерна не
видывал. Точно это и не пшеница, а отборный миндаль, как, бывало, в детстве
видал у себя дома, когда матушка к Пасхе таким миндалем куличи украшала.
Посмотрел я на подпись и ещё больше удивился: подписано, что это
удивительное, роскошное зерно собрано с полей моей родной местности, из
имения, принадлежащего соседу моих родственников, именитому барину, которого
называть вам не стану. Скажу только, что он известный славянский деятель, и
в Красном кресте ходил, и прочее, и прочее.
Я знал этого господина ещё в гимназии, но, признаться, не питал к нему
приязни. Впрочем, это ещё по детским воспоминаниям - потому что он сначала в
классе всё ножички крал и продавал, а потом начал себе брови сурмить и ещё
чем-то худшим заниматься.
Думаю себе: пожалуй, и здесь тоже обман! Небось где-нибудь купил у
немецких колонистов куль хорошей пшеницы и выставил будто с своих полей.
Рассуждал я таким образом, потому что наши поля ржаные, и если родят
пшеничку, то очень неавантажную. Но чтобы не осуждать долго своего ближнего,
пойду-ка, думаю, лучше в буфет, выпью глоток нашего доброго русского вина и
кусок кулебяки съем. За сытостью критика исчезает.
Но только я занял в ресторане место, как замечаю, что совсем возле меня
сидит господин, с виду мне как будто когда-то известный. Я на него взглянул
и отвел глаза в сторону, но чувствую, что и он в меня всматривается, и вдруг
наклонился ко мне и говорит:
- Извините меня, если я не ошибаюсь - вы такой-то?
Я отвечаю:
- Вы не ошиблись, - я действительно тот, кем вы меня назвали.
- А я, - говорит, - такой-то, - и отрекомендовался.
Надеюсь, вы можете догадаться, что это был как раз тот самый мой давний
товарищ, который в гимназии ножички крал и брови сурмил,