Некрещеный поп

Эта краткая запись о действительном, хотя и невероятном событии
посвящается мною досточтимому ученому, знатоку русского слова, не потому,
чтобы я имел притязание считать настоящий рассказ достойным внимания как
литературное произведение. Нет; я посвящаю его имени Ф. И. Буслаева потому,
что это оригинальное событие уже теперь, при жизни главного лица, получило в
народе характер вполне законченной легенды; а мне кажется, проследить, как
складывается легенда, не менее интересно, чем проникать, "как делается
история".

I

В своем приятельском кружке мы остановились над следующим газетным
известием:
"В одном селе священник выдавал замуж дочь. Разумеется, пир был на
славу, все подпили порядком и веселились по-сельскому, по-домашнему. Между
прочим, местный диакон оказался любителем хореографического искусства и,
празднуя веселье, "веселыми ногами" в одушевлении отхватал перед гостями
_трепака_, чем всех привел в немалый восторг. На беду на том же пиру был
благочинный, которому такое деяние диакона показалось весьма оскорбительным,
заслуживающим высшей меры взыскания, и в ревности своей благочинный
настрочил донос архиерею о том, как диакон на свадьбе у священника "ударил
трепака". Архиепископ Игнатий, получив донос, написал такую резолюцию:

"Диакон N "_ударил трепака_"...
Но _трепак_ не просит;
Зачем же благочинный доносит?
Вызвать благочинного в консисторию и допросить".

Дело окончилось тем, что доноситель, проехав полтораста верст и немало
израсходовав денег на поездку, возвратился домой с внушением, что
благочинному следовало бы на месте словесно сделать внушение диакону, а не
заводить кляуз из-за _одного_ - и притом исключительного случая".
Когда это было прочитано, все единогласно поспешили выразить полное
сочувствие оригинальной резолюции пр. Игнатия, но один из нас, г. Р.,
большой знаток клирового быта, имеющий всегда в своей памяти богатый запас
анекдотов из этой своеобычной среды, вставил:
- Хорошо-то это, господа, пускай и хорошо: благочинному действительно
не следовало "заводить кляуз из-за _одного_, и притом исключительного
случая"; но случай случаю рознь, и то, что мы сейчас прочитали, приводит мне
на память другой случай, донося о котором, благочинный поставил своего
архиерея в гораздо большее затруднение, но, однако, и там дело сошло с рук.
Мы, разумеется, попросили своего собеседника рассказать нам его
затруднительный случай и услыхали от него следующее:
- Дело, о котором по вашей просьбе надо вам рассказывать, началось в
первые годы царствования императора Николая Павловича, а разыгралось уже при
конце его царствования, в самые суматошные дни наших крымских неудач. За
тогдашними, большой важности, событиями, которые так естественно овладели
всеобщим вниманием в России, казусное дело о "некрещеном попе" свертелось
под шумок и хранится теперь только в памяти остающихся до сих пор в живых
лиц этой замысловатой истории, получившей уже характер занимательной легенды
новейшего происхождения.
Так как дело это в своем месте весьма многим известно и главное лицо, в
нем участвующее, до сих пор благополучно здравствует, то вы должны меня
извинить, что я не буду указывать место действия с большою точностию и стану
избегать называть лица их настоящими именами. Скажу вам только, что это было
на юге России, среди малороссийского населения, и касается некрещеного попа,
отца Саввы, весьма хорошего, благочестивого человека, который и до сих пор
благополучно здравствует и священствует и весьма любим и начальством и своим
мирным сельским приходом.
Кроме собственного имени отца Саввы, которому я не вижу нужды давать
псевдоним, все другие имена лиц и мест я буду ставить иные, а не
действительные.

II

Итак, в одном малороссийском казачьем селе, которое мы, пожалуй,
назовем хоть Парипсами, жил богатый казак Петро Захарович, по прозвищу
Дукач. Человек он был уже в летах, очень богатый, бездетный и
грозный-прегрозный. Не был он _мироедом_ в великорусском смысле этого слова,
потому что в малороссийских селах мироедство на великорусский лад
неизвестно, а был, что называется, _дукач_ - человек тяжелый, сварливый и
дерзкий. Все его боялись и при встрече с ним открещивались, поспешно
переходили на другую сторону, чтобы Дукач не обругал, а при случае, если его
сила возьмет, даже и не побил. Родовое его имя, как это нередко в селах
бывает, всеми самым капитальным образом было позабыто и заменено уличною
кличкою или прозвищем - "Дукач", что выражало его неприятные житейские
свойства. Эта обидная кличка, конечно, не содействовала смягчению нрава
Петра Захарыча, а, напротив, еще более его раздражала и доводила до такого
состояния, в котором он, будучи от природы весьма умным человеком, терял
самообладание и весь рассудок и метался на людей, как бесноватый.
Стоило завидевшим его где-нибудь играющим детям в перепуге броситься
вроссыпь с криком: "ой, лышенько, старый Дукач иде", как уже этот перепуг
оказывался не напрасным: старый Дукач бросался в погоню за разбегающимися
ребятишками со своею длинною палкою, какую приличествует иметь в руках
настоящему степенному малороссийскому казаку, или с случайно сорванною с
дерева хворостиною. Дукача, впрочем, боялись и не одни дети: его, как я
сказал, старались подальше обходить и взрослые, - "абы до чого не
прычепывея". Такой это был человек. Дукача никто не любил, и никто ему не
сулил ни в глаза, ни за глаза никаких благожеланий, напротив, все думали,
что небо только по непонятному упущению коснит давно разразить сварливого
казака вдребезги так, чтобы и потроха его не осталось, и всякий, кто как
мог, охотно бы постарался поправить это упущение Промысла, если бы Дукачу,
как назло, отвсюду незримо "не перло счастье". Во всем ему была удача - все
точно само шло в его железные руки: огромные стада его овец плодились, как
стада Лавановы при досмотре Йакова. Для них уже вблизи и степей недоставало;
половые круторогие волы Дукача сильны, рослы и тоже чуть не сотнями пар
ходили в новых возах то в Москву, то в Крым, то в Нежин; а пчелиная пасека в
своем липняке, в теплой запуши была такая, что колодки надо было считать
сотнями. Словом, богатство по казачьему званию - несметное. И за что все это
бог дал Дукачу? Люди только удивлялись и успокоивали себя тем, что все это
не к добру, что бог, наверное, этак "манит" Дукача, чтобы он больше
возвеличался, а потом его и "стукнет", да уж так стукнет, что на всю околицу
слышно будет.
Ждали добрые люди этой расправы над лихим казаком с нетерпением, но
годы шли за годами, а бог Дукача не стукал. Казак все богател и кичился, и
ниоткуда ничто ему достойное его лютовства не угрожало. Общественная совесть
была сильно смущена этим. Тем более что о Дукаче нельзя было сказать, что
ему отплатится на детях: детей у него не было. Но вот вдруг старая Дукачиха
стала чего-то избегать людей, - она конфузилась, или, по-местному,
"соромылась" - не выходила на улицу, и вслед за тем по околице разнеслась
новость, что Дукачиха "непорожня".
Умы встрепенулись, и языки заговорили: давно утомленная ожиданием
общественная совесть ждала себе близкого удовлетворения.
- Що то буде за дитына! що то буде за дитына антихристова? И чи воно
родыться, чи так и пропаде в жывоти, щоб ему не бачыть билого свиту!
Ждали этого все с нетерпением и, наконец, дождались: в одну морозную
декабрьскую ночь в просторной хате Дукача, в священных муках родового
страдания, явился ребенок.
Новый жилец этого мира был мальчик, и притом без всякого зверовидного
уродства, как хотелось всем добрым людям; а, напротив, необыкновенно
чистенький и красивый., с черною головкою и большими голубыми глазками.
Бабку Керасиху, которая первая вынесла эту новость на улицу и клялась,
что у ребенка нет ни рожков, ни хвостика, оплевали и хотели побить,