→ → Лесков Николай → Пугало
Моё детство прошло в Орле. Мы жили в доме Немчинова, где-то недалеко от
"маленького собора". Теперь я не могу разобрать, где именно стоял этот
высокий деревянный дом, но помню, что из его сада был просторный вид за
широкий и глубокий овраг с обрывистыми краями, прорезанными пластами красной
глины. За оврагом расстилался большой выгон, на котором стояли казённые
магазины, а возле них летом всегда учились солдаты. Я всякий день смотрел,
как их учили и как их били. Тогда это было в употреблении, но я никак не мог
к этому привыкнуть и всегда о них плакал. Чтобы это не часто повторялось,
моя няня, престарелая московская солдатка - Марина Борисовна, уводила меня
гулять в городской сад. Здесь мы садились над мелководной Окой и глядели,
как в ней купались и играли маленькие дети, свободе которых я тогда очень
завидовал.
Главная выгода их привольного положения в моих глазах состояла в том,
что они не имели на себе ни обуви, ни белья, так как рубашонки их были сняты
и ворот их с рукавами связаны. В таком приспособлении рубашки получали вид
небольших мешков, и ребятишки, ставя их против течения, налавливали туда
крохотную серебристую рыбёшку. Она так мала, что её нельзя чистить, и это
признавалось достаточным основанием к тому, чтобы её варить и есть
нечищеною.
Я никогда не имел отваги узнать её вкус, но ловля её, производившаяся
крохотными рыбаками, казалась мне верхом счастия, каким мальчика моих
тогдашних лет могла утешить свобода.
Няня, впрочем, знала хорошие доводы, что мне такая свобода была бы
совершенно неприлична. Доводы эти заключались в том, что я - дитя
благородных родителей и отца моего все в городе знают.
- Другое дело, - говорила няня, - если бы это было в деревне. Там, при
простых, серых мужиках, и мне, пожалуй, можно было бы позволить наслаждаться
кой-чем в том же свободном роде.
Кажется, от этих именно сдерживающих рассуждений меня стало сильно и
томительно манить в деревню, и восторг мой не знал пределов, когда родители
мои купили небольшое именьице в Кромском уезде. Тем же летом мы переехали из
большого городского дома в очень уютный, но маленький деревенский дом с
балконом, под соломенною крышею. Лес в Кромском уезде и тогда был дорог и
редок. Это местность степная и хлебородная, и притом она хорошо орошена
маленькими, но чистыми речками.
В деревне у меня сразу же завелись обширные и любопытные знакомства с
крестьянами. Пока отец и мать были усиленно заняты устройством своего
хозяйства, я не терял времени, чтобы самым тесным образом сблизиться с
взрослыми парнями и с ребятишками, которые пасли лошадей "на кулигах".
Кулига - место, где срублены и выжжены деревья, чащоба, пережога.
(Прим. автора.)
Сильнее всех моими привязанностями овладел, впрочем, старый мельник,
дедушка Илья - совершенно седой старик с пребольшими чёрными усами. Он более
всех других был доступен для разговоров, потому что на работы не отлучался,
а или похаживал с навозными вилами по плотине, или сидел над дрожащею
скрынью и задумчиво слушал, ровно ли стучат мельничные колёса или не сосёт
ли где-нибудь под скрынью вода. Когда ему надокучало ничего не делать, - он
заготовлял на всякий случай кленовые кулачья или цевки для шестерни. Но во
всех описанных положениях он легко отклонялся от дела и вступал охотно в
беседы, которые он вёл отрывками, без всякой связи, но любил систему намёков
и при этом подсмеивался не то сам над собою, не то над слушателями.
По должности мельника дедушка Илья имел довольно близкое соотношение к
водяному, который заведовал нашими прудами, верхним и нижним, и двумя
болотами. Свою главную штаб-квартиру этот демон имел под холостою скрынью на
нашей мельнице.
Дедушка Илья об нём всё знал и говорил;
- Он меня любит. Он, если когда и сердит домой придёт за какие-нибудь
беспорядки, - он меня не обижает. Ляжь тут другой на моём месте, на мешках,
- он так и сорвёт с мешка и выбросит, а меня ни в жизнь не тронет.
Все молодшие люди подтверждали мне, что между дедушкою Ильею и "водяным
дедкой" действительно существовали описанные отношения, но только они
держались вовсе не на том, что водяной Илью любил, а на том, что дедушка
Илья, как настоящий, заправский мельник, знал настоящее, заправское
мельницкое слово, которому водяной и все его чертенята повиновались так же
беспрекословно, как ужи и жабы, жившие под скрынями и на плотине.
С ребятами я ловил пискарей и гольцов, которых было великое множество в
нашей узенькой, но чистой речке Гостомле; но, по серьёзности моего
характера, более держался общества дедушки Ильи, опытный ум которого
открывал мне полный таинственной прелести мир, который был совсем мне,
городскому мальчику, неизвестен. От Ильи я узнал и про домового, который
спал на катке, и про водяного, который имел прекрасное и важное помещение
под колёсами, и про кикимору, которая была так застенчива и непостоянна, что
пряталась от всякого нескромного взгляда в разных пыльных замётах - то в
риге, то в овине, то на толчее, где осенью толкли замашки. Меньше всех
дедушка знал про лешего, потому что этот жил где-то далеко у Селиванова
двора и только иногда заходил к нам в густой ракитник, чтобы сделать себе
новую ракитовую дудку и поиграть на ней в тени у сажалок. Впрочем, дедушка
Илья во всю свою богатую приключениями жизнь видел лешего лицом к лицу всего
только один раз и то на Николин день, когда у нас бывал храмовой праздник.
Леший подошёл к Илье, прикинувшись совсем смирным мужичком, и попросил
понюхать табачку. А когда дедушка сказал ему: "чёрт с тобой - понюхай!" и
при этом открыл тавлинку, - то леший не мог более соблюсти хорошего
поведения и сошкольничал: он так поддал ладонью под табакерку, что запорошил
доброму мельнику все глаза.
Все эти живые и занимательные истории имели тогда для меня полную
вероятность, и их густое, образное содержание до такой степени переполняло
мою фантазию, что я сам был чуть ли не духовидцем. По крайней мере, когда я
однажды заглянул с большим риском в толчейный амбар, то глаз мой обнаружил
такую остроту и тонкость, что видел сидевшую там в пыли кикимору. Она была
неумытая, в пыльном повойнике и с золотушными глазами. А когда я, испуганный
этим видением, бросился без памяти бежать оттуда, то другое моё чувство -
слух - обнаружило присутствие лешего. Я не могу поручиться, где именно он
сидел, - вероятно, на какой-нибудь высокой раките, но только, когда я бежал
от кикиморы, леший во всю мочь засвистал на своей зеленой дудке и так сильно
прихватил меня к земле за ногу, что у меня оторвался каблук от ботинки.
Едва переводя дух, я сообщил всё это домашним и за своё чистосердечие
был посажен в комнате читать священную историю, пока посланный босой мальчик
сходил в соседнее село к солдату, который мог исправить повреждение,
сделанное лешим в моей ботинке. Но и самое чтение священной истории не
защищало уже меня от веры в те сверхъестественные существа, с которыми я,
можно сказать, сживался при посредстве дедушки Ильи. Я хорошо знал и любил
священную историю, - я и до сих пор готов её перечитывать, а всё-таки
ребячий милый мир тех сказочных существ, о которых наговорил мне дедушка
Илья, казался мне необходимым. Лесные родники осиротели бы, если бы от них
были отрешены гении, приставленные к ним народною фантазией.
В числе неприятных последствий от лешевой дудки было ещё то, что
дедушка Илья за прочитанные им для меня курсы демонологии получил от матушки
выговор и некоторое время меня дичился и будто не хотел продолжать моего
образования. Он даже притворялся, будто гонит меня от себя прочь.
- Пошёл от меня прочь, иди к своей няньке, - говорил он, заворачивая
меня к себе спиною и поддавая широкой мозолистой ладонью под сиденье.
Но я уже мог гордиться своим возрастом и считать подобное обращение со
мною несовместным.
Рейтинг произведения:
3.6 из 5
3.6 из 5
Пугало
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Моё детство прошло в Орле. Мы жили в доме Немчинова, где-то недалеко от
"маленького собора". Теперь я не могу разобрать, где именно стоял этот
высокий деревянный дом, но помню, что из его сада был просторный вид за
широкий и глубокий овраг с обрывистыми краями, прорезанными пластами красной
глины. За оврагом расстилался большой выгон, на котором стояли казённые
магазины, а возле них летом всегда учились солдаты. Я всякий день смотрел,
как их учили и как их били. Тогда это было в употреблении, но я никак не мог
к этому привыкнуть и всегда о них плакал. Чтобы это не часто повторялось,
моя няня, престарелая московская солдатка - Марина Борисовна, уводила меня
гулять в городской сад. Здесь мы садились над мелководной Окой и глядели,
как в ней купались и играли маленькие дети, свободе которых я тогда очень
завидовал.
Главная выгода их привольного положения в моих глазах состояла в том,
что они не имели на себе ни обуви, ни белья, так как рубашонки их были сняты
и ворот их с рукавами связаны. В таком приспособлении рубашки получали вид
небольших мешков, и ребятишки, ставя их против течения, налавливали туда
крохотную серебристую рыбёшку. Она так мала, что её нельзя чистить, и это
признавалось достаточным основанием к тому, чтобы её варить и есть
нечищеною.
Я никогда не имел отваги узнать её вкус, но ловля её, производившаяся
крохотными рыбаками, казалась мне верхом счастия, каким мальчика моих
тогдашних лет могла утешить свобода.
Няня, впрочем, знала хорошие доводы, что мне такая свобода была бы
совершенно неприлична. Доводы эти заключались в том, что я - дитя
благородных родителей и отца моего все в городе знают.
- Другое дело, - говорила няня, - если бы это было в деревне. Там, при
простых, серых мужиках, и мне, пожалуй, можно было бы позволить наслаждаться
кой-чем в том же свободном роде.
Кажется, от этих именно сдерживающих рассуждений меня стало сильно и
томительно манить в деревню, и восторг мой не знал пределов, когда родители
мои купили небольшое именьице в Кромском уезде. Тем же летом мы переехали из
большого городского дома в очень уютный, но маленький деревенский дом с
балконом, под соломенною крышею. Лес в Кромском уезде и тогда был дорог и
редок. Это местность степная и хлебородная, и притом она хорошо орошена
маленькими, но чистыми речками.
В деревне у меня сразу же завелись обширные и любопытные знакомства с
крестьянами. Пока отец и мать были усиленно заняты устройством своего
хозяйства, я не терял времени, чтобы самым тесным образом сблизиться с
взрослыми парнями и с ребятишками, которые пасли лошадей "на кулигах".
Кулига - место, где срублены и выжжены деревья, чащоба, пережога.
(Прим. автора.)
Сильнее всех моими привязанностями овладел, впрочем, старый мельник,
дедушка Илья - совершенно седой старик с пребольшими чёрными усами. Он более
всех других был доступен для разговоров, потому что на работы не отлучался,
а или похаживал с навозными вилами по плотине, или сидел над дрожащею
скрынью и задумчиво слушал, ровно ли стучат мельничные колёса или не сосёт
ли где-нибудь под скрынью вода. Когда ему надокучало ничего не делать, - он
заготовлял на всякий случай кленовые кулачья или цевки для шестерни. Но во
всех описанных положениях он легко отклонялся от дела и вступал охотно в
беседы, которые он вёл отрывками, без всякой связи, но любил систему намёков
и при этом подсмеивался не то сам над собою, не то над слушателями.
По должности мельника дедушка Илья имел довольно близкое соотношение к
водяному, который заведовал нашими прудами, верхним и нижним, и двумя
болотами. Свою главную штаб-квартиру этот демон имел под холостою скрынью на
нашей мельнице.
Дедушка Илья об нём всё знал и говорил;
- Он меня любит. Он, если когда и сердит домой придёт за какие-нибудь
беспорядки, - он меня не обижает. Ляжь тут другой на моём месте, на мешках,
- он так и сорвёт с мешка и выбросит, а меня ни в жизнь не тронет.
Все молодшие люди подтверждали мне, что между дедушкою Ильею и "водяным
дедкой" действительно существовали описанные отношения, но только они
держались вовсе не на том, что водяной Илью любил, а на том, что дедушка
Илья, как настоящий, заправский мельник, знал настоящее, заправское
мельницкое слово, которому водяной и все его чертенята повиновались так же
беспрекословно, как ужи и жабы, жившие под скрынями и на плотине.
С ребятами я ловил пискарей и гольцов, которых было великое множество в
нашей узенькой, но чистой речке Гостомле; но, по серьёзности моего
характера, более держался общества дедушки Ильи, опытный ум которого
открывал мне полный таинственной прелести мир, который был совсем мне,
городскому мальчику, неизвестен. От Ильи я узнал и про домового, который
спал на катке, и про водяного, который имел прекрасное и важное помещение
под колёсами, и про кикимору, которая была так застенчива и непостоянна, что
пряталась от всякого нескромного взгляда в разных пыльных замётах - то в
риге, то в овине, то на толчее, где осенью толкли замашки. Меньше всех
дедушка знал про лешего, потому что этот жил где-то далеко у Селиванова
двора и только иногда заходил к нам в густой ракитник, чтобы сделать себе
новую ракитовую дудку и поиграть на ней в тени у сажалок. Впрочем, дедушка
Илья во всю свою богатую приключениями жизнь видел лешего лицом к лицу всего
только один раз и то на Николин день, когда у нас бывал храмовой праздник.
Леший подошёл к Илье, прикинувшись совсем смирным мужичком, и попросил
понюхать табачку. А когда дедушка сказал ему: "чёрт с тобой - понюхай!" и
при этом открыл тавлинку, - то леший не мог более соблюсти хорошего
поведения и сошкольничал: он так поддал ладонью под табакерку, что запорошил
доброму мельнику все глаза.
Все эти живые и занимательные истории имели тогда для меня полную
вероятность, и их густое, образное содержание до такой степени переполняло
мою фантазию, что я сам был чуть ли не духовидцем. По крайней мере, когда я
однажды заглянул с большим риском в толчейный амбар, то глаз мой обнаружил
такую остроту и тонкость, что видел сидевшую там в пыли кикимору. Она была
неумытая, в пыльном повойнике и с золотушными глазами. А когда я, испуганный
этим видением, бросился без памяти бежать оттуда, то другое моё чувство -
слух - обнаружило присутствие лешего. Я не могу поручиться, где именно он
сидел, - вероятно, на какой-нибудь высокой раките, но только, когда я бежал
от кикиморы, леший во всю мочь засвистал на своей зеленой дудке и так сильно
прихватил меня к земле за ногу, что у меня оторвался каблук от ботинки.
Едва переводя дух, я сообщил всё это домашним и за своё чистосердечие
был посажен в комнате читать священную историю, пока посланный босой мальчик
сходил в соседнее село к солдату, который мог исправить повреждение,
сделанное лешим в моей ботинке. Но и самое чтение священной истории не
защищало уже меня от веры в те сверхъестественные существа, с которыми я,
можно сказать, сживался при посредстве дедушки Ильи. Я хорошо знал и любил
священную историю, - я и до сих пор готов её перечитывать, а всё-таки
ребячий милый мир тех сказочных существ, о которых наговорил мне дедушка
Илья, казался мне необходимым. Лесные родники осиротели бы, если бы от них
были отрешены гении, приставленные к ним народною фантазией.
В числе неприятных последствий от лешевой дудки было ещё то, что
дедушка Илья за прочитанные им для меня курсы демонологии получил от матушки
выговор и некоторое время меня дичился и будто не хотел продолжать моего
образования. Он даже притворялся, будто гонит меня от себя прочь.
- Пошёл от меня прочь, иди к своей няньке, - говорил он, заворачивая
меня к себе спиною и поддавая широкой мозолистой ладонью под сиденье.
Но я уже мог гордиться своим возрастом и считать подобное обращение со
мною несовместным.
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Дух госпожи Жанлис
2. Зверь
3. Маланья - голова баранья
4. Колыванский муж
5. Архиерейские объезды
6. Человек на часах
7. Скоморох Памфалон
8. Большие брани
9. Александрит
10. О "Квакереях"
Лесков Николай
1. Дух госпожи Жанлис
2. Зверь
3. Маланья - голова баранья
4. Колыванский муж
5. Архиерейские объезды
6. Человек на часах
7. Скоморох Памфалон
8. Большие брани
9. Александрит
10. О "Квакереях"
