черты чуть слегка означены, а впечатление полно; мужиковат он,
правда, но при всем том ему подобает поклонение, и как кому угодно, а
по-моему, наш простодушный мастер лучше всех понял - кого ему надо было
написать. Мужиковат он, повторяю вам, и в зимний сад его не позовут
послушать канареек, да что беды! - где он каким открылся, там таким и ходит;
а к нам зашел он в рабьем зраке и так и ходит, не имея где главы приклонить
от Петербурга до Камчатки. Знать ему это нравится принимать с нами поношения
от тех, кто пьет кровь его и ее же проливает. И вот, в эту же меру, в какую,
по-моему, проще и удачнее наше народное искусство поняло внешние черты
Христова изображения, и народный дух наш, может быть, ближе к истине постиг
и внутренние черты его характера. Не хотите ли, я вам расскажу некоторый,
может быть не лишенный интереса, анекдот на этот случай.
- Ах, сделайте милость, владыко; мы все вас просим об этом!
- А, просите? - так и прекрасно: тогда и я вас прошу слушать и не
перебивать, что я начну сказывать довольно издали.
Мы откашлянулись, поправились на местах, чтобы не шевелиться, и
архиерей начал.

ГЛАВА ВТОРАЯ

- Мы должны, господа, мысленно перенестись за много лет назад: это
будет относиться к тому времени, когда я еще, можно сказать довольно молодым
человеком, был поставлен во епископы, в весьма отдаленную сибирскую епархию.
Я был от природы нрава пылкого и любил, чтобы у меня было много дела, а
потому не только не опечалился, а даже очень обрадовался этому дальнему
назначению. Слава богу, думал я, что мне хотя для начала-то выпало на долю
не только ставленников стричь да пьяных дьячков разбирать, а настоящее живое
дело, которым можно с любовию заняться. Я разумел именно то наше
малоуспешное миссионерство, о котором господин капитан изволил вспомнить в
начале нашей сегодняшней беседы. Ехал я к своему месту, пылая рвением и с
планами самыми обширными, и сразу же было и всю свою энергию остудил и, что
еще важнее, - чуть-чуть было самого дела не перепортил, если бы мне не дан
был спасительный урок в одном чудесном событии.
- Чудесное! - воскликнул кто-то из слушателей, позабыв условие не
перебивать рассказа; но наш снисходительный хозяин за это не рассердился и
отвечал:
- Да, господа, обмолвясь словом, могу его не брать назад: в том, что со
мною случилось и о чем начал вам рассказывать - не без чудес, и чудеса эти
начали мне являться чуть не с самого первого дня моего прибытия в мою
полудикую епархию. Первое дело, с которого начинает свою деятельность
русский архиерей, куда бы он ни попал, конечно есть обозрение внешности
храмов и богослужения, - к этому обратился и я: велел, чтобы везде были
приняты прочь с престолов лишние Евангелия и кресты, благодаря которым эти
престолы у нас часто превращаются в какие-то выставки магазина церковной
утвари. Заказал себе столько ковриков с орлецами, сколько нужно было, чтобы
они лежали на своих местах, чтобы не шмыгали у меня с ними под носом,
подбрасывая их под ноги. С усилием и под страхом штрафов воздерживал
дьяконов не ловить меня во время служения за локти и не забираться рядом со
мною на горнее место, а наипаче всего не наделять тумаками и подзагривками
бедных ставленников, у которых оттого, после приятия благодати святого духа,
недели по две и загорбок и шея болит. И никто из вас мне не поверит, сколько
все это стоит труда и какие приносит досады, особенно человеку
нетерпеливому, каким я тогда был и остаюсь таковым же, к моему стыду,
отчасти и доселе. Окончилось с этим, - надо было приниматься за второе
архиерейское дело первой важности: удостовериться, умеют ли причетники
читать хоть уж если не по писаному, то по крайней мере по печатному. Эти
экзамены долго меня заняли и сильно досаждали мне, а порою и смешили.
Безграмотный, или по крайней мере "неписьменный", дьячок или пономарь и
теперь еще, пожалуй, отыщется в селе или в уездном городишке и внутри
России, что и оказалось, когда им, несколько лет тому назад, пришлось в
первый раз расписываться в получении жалованья. Но тогда, - во время оно, да
еще в Сибири, - это было явление самое обыкновенное. Я их велел учить; они
на меня, разумеется, плакались и прозвали меня "лютым"; приходы жаловались,
что нет чтецов, что архиерей "церкви разоряет". Что тут делать! я стал
отпускать на места таких дьячков, которые хоть на память читать умели, и - о
боже! - что за людей я видел! Косые, хромые, гугнявые, юродивые и даже...
какие-то одержимые. Один вместо "приидите, поклонимся Цареви нашему Богу",
закрыв глаза, как перепел, колотил: "плитимбоу, плитимбоу" и заливался этим
так, что удержать его было невозможно. Другой - уже это именно был
одержимый, - он так искусился в скорохвате, что с каким-нибудь известным
словом у него являлась своя ассоциация идей, которой он никак не мог не
подчиняться. Такое слово для него было, например, "на небеси". Начнет
читать: "Иже на всякое время, на всякий час на небеси..." и вдруг у него
что-то в голове защелкнет, и он продолжает: "да святится Имя Твое, да
приидет царствие". Что я с этим тираном ни мучился, все было тщетно! Велел
ему по книге читать, - читает: "Иже на всякое время, на всякий час на
небеси", но вдруг закрыл книгу и пошел: "да святится имя Твое", и залопотал
до конца, и возглашает: "от лукавого". Только тут и остановиться мог:
оказалось, что он не умеет читать. За грамотностью дьячков очередь переходит
к благонравию семинаристов, и опять начинаются чудеса. Семинария была до
того распущена, воспитанники пьянствовали и до того бесчинствовали, что,
например, один философ при инспекторе, кончая вечерние молитвы, прочел:
"упование мое - Отец, прибежище мое - Сын, покров мой - Дух Святый: Троица
Святая, - мое вам почтение"; а в богословском классе другая история: один
после обеда благодарит, "яко насытил земных благ", и просит не лишить и
"небесного царствия", а ему из толпы кричат: "Свинья! нажрался, да еще в
царство небесное просишься".
Надо было подыскать как можно скорее инспектора, подходящего под мой
дух, - тоже лютого; при большой спешности и небольшом выборе попался такой:
лютости в нем оказалось довольно, но уже зато ничего другого не спрашивай.
- Я, - говорит, - ваше преосвященство, приму все это по-военному, чтобы
сразу...
- Хорошо, - отвечаю, - примись по-военному...
Он и принялся и с того начал, что молитвы распорядился не читать, но
петь хором, дабы устранить всякие шалости, и то петь по его команде. Взойдет
он при полном молчании и, пока не скомандует, все безмолвствуют; скомандует:
"Молитву!" и запоют. Но этот уже очень "по-военному" уставил; скомандует:
"Молит-в-у-у!" Семинаристы только запоют "Очи всех, Господи, на Тя упов..."
- он на половине слова кричит: "Ст-о-ой!" и подзывает одного:
- Фролов, поди сюда! Тот подходит.
- Ты Багреев?
- Нет-с, я Фролов.
- А-а: ты Фролов?! Отчего же это я думал, что ты Багреев?
Опять хохот, и опять ко мне жалобы. Нет, вижу - не годится этот с
военными приемами, и нашел кое-как цивилиста, который был хотя не столь лют,
но благоразумнее действовал: перед учениками притворялся самым слабым
добряком, а мне все ябедничал и повсюду рассказывал ужасы о моем зверстве. Я
это знал и, видя, что эта мера оказывается действительною, не претил его
системе.
Насилу этих своею "лютостию" в повиновение привел, в зрелом возрасте
чудеса пошли: доносят мне, что в соборного протоиерея воз сена в середину
въехал и не может выехать. Посылаю узнавать; говорят: действительно так.
Протопоп был тучный; после обедни крестил в купеческом доме и вдоволь
облепихою угостился, а что от этой облепихи, что от другой тамошней ягоды,
дикуши, хмель самый тяжелый и глупый. То и с этим сталось: пришел домой,
часа четыре заснул, встал и, выпив жбан квасу, лег грудью на окно, чтобы
поговорить с кем-то, кто внизу стоял, и вдруг... воз с сеном в него въехал.
Ведь все это глупое такое,