что даже противно сделается, а разделается, так,
пожалуй, еще противней станет. На другой день келейник подает мне сапоги и
докладывает, что "слава богу, говорит, из отца протопопа воз с сеном уже
выехал".
- Очень рад, - говорю, - таковой радости; но подай-ка мне эту историю
обстоятельно.
Оказывается, что протопоп, имевший двухэтажный дом, лег на окно, под
которым были ворота, и в них в эту минуту въехал воз с сеном, причем ему, от
облепихи и от сна до одури, показалось, что это в него въехало. Невероятно,
но, однако, так было: credo, quia absurdum. {Верю, потому что нелепо (лат)}.
Как же сего дивотворного мужа спасли?
А тоже дивотворно: встать он ни за что не соглашался, потому что в нем
воз сидит; лекарь не находил лекарства против сего недуга. Тогда шаманку
призвали; та повертелась, постучала и велела на дворе воз сена наложить и
назад выехать; больной принял, что это из него выехало, и исцелел.
Ну, после этого делайте с ним что хотите, а он свое уже сделал: и людей
насмешил, и шаманку призвал идольскими чарами его пользовать; а такие вещи
там не в мешочке лежат, а по дорожке бежат. "Что-де попы, - они ничего не
значат и сами наших шаманов зовут шайтана отгонять". И идут себе да идут
этакие глупости. Долго я приправлял, как мог, сии дымящие лампады, и
приходская часть мне через них невыносимо надокучила; но зато настал давно
желанный и вожделенный миг, когда я мог всего себя посвятить трудам по
просвещению диких овец моей паствы, пасущихся без пастыря.
Забрал я себе все касающиеся этой части бумаги и присел за них
вплотную, так что и от стола не отхожу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ознакомясь с миссионерскими отчетностями, я остался всею деятельностью
недоволен более, чем деятельностью моего приходского духовенства: обращений
в христианство было чрезвычайно мало, да и то ясно было, что добрая доля
этих обращений значилась только на бумаге. На самом же деле одни из крещеных
снова возвращались в свою прежнюю веру - ламайскую или шаманскую; а другие
делали из всех этих вер самое странное и нелепое смешение: они молились и
Христу с его апостолами, и Будде с его буддисидами да тенгеринами, и
войлочным сумочкам с шаманскими ангонами. Двоеверие держалось не у одних
кочевников, а почти и повсеместно в моей пастве, которая не представляла
отдельной ветви какой-нибудь одной народности, а какие-то щепы и осколки бог
весть когда и откуда сюда попавших племенных разновидностей, бедных по языку
и еще более бедных по понятиям и фантазии. Видя, что все, касающееся
миссионерства, находится здесь в таком хаосе, я возымел об этих моих
сотрудниках мнение самое невыгодное и обошелся с ними нетерпеливо сурово.
Вообще я стал очень раздражителен, и данное мне прозвище "лютого" начало мне
приличествовать. Особенно испытал на себе печать моего гневливого нетерпения
бедный монастырек, который я избрал для своего жительства и при котором
желал основать школу для местных инородцев. Расспросив чернецов, я узнал,
что в городе почти все говорят по-якутски, но из моих иноков изо всех
по-инородчески говорит только один очень престарелый иеромонах, отец Кириак,
да и тот к делу проповеди не годится, а если и годится, то, хоть его убей,
не хочет идти к диким проповедовать.
- Что это, - спрашиваю, - за ослушник, и как он смеет? Сказать ему, что
я этого не люблю и не потерплю.
Но экклезиарх мне отвечает, что слова мои передаст, но послушания от
Кириака не ожидает, потому что это уже ему не первое: что и два мои быстро
друг за другом сменившиеся предместника с ним строгость пробовали, но он
уперся и одно отвечает:
- "Душу за моего Христа положить рад, а крестить там (то есть в
пустынях) не стану". Даже, говорит, сам просил лучше сана его лишить, но
туда не посылать. И от священнодействия много лет был за это ослушание
запрещен, но нимало тем не тяготился, а, напротив, с радостью нес самую
простую службу: то сторожем, то в звонарне. И всеми любим: и братией, и
мирянами, и даже язычниками.
- Как? - удивляюсь, - неужто даже и язычниками?
- Да, владыко, и язычники к нему иные заходят.
- За каким же делом?
- Уважают его как-то исстари, когда еще он на проповедь ездил в прежнее
время.
- Да каков он был в то, в прежнее-то время?
- Прежде самый успешный миссионер был и множество людей обращал.
- Что же ему такое сделалось? отчего он бросил эту деятельность?
- Понять нельзя, владыко; вдруг ему что-то приключилось: вернулся из
степей, принес в алтарь мирницу и дароносицу и говорит: "Ставлю и не возьму
опять, доколе не придет час".
- Какой же ему нужен час? что он под сим разумеет?
- Не знаю, владыко.
- Да неужто же вы у него никто этого не добивались? О, роде лукавый,
доколе живу с вами и терплю вас? Как вас это ничто, дела касающееся, не
интересует? Попомните себе, что если тех, кои ни горячи, ни холодны, господь
обещал изблевать с уст своих, то чего удостоитесь вы, совершенно холодные?
Но мой экклезиарх оправдывается:
- Всячески, - говорит, - владыко, мы у него любопытствовали, но он одно
отвечает: "Нет, говорит, детушки, это дело не шутка, - это страшное... я на
это смотреть не могу".
А что такое страшное, на это экклезиарх не мог мне ничего
обстоятельного ответить, а сказал только, что "полагаем-де так, что отцу
Кириаку при проповеди какое-либо откровение было". Меня это рассердило.
Признаюсь вам, я недолюбливаю этот ассортимент "слывущих", которые вживе
чудеса творят и непосредственными откровениями хвалятся, и причины имею их
недолюбливать. А потому я сейчас же потребовал этого строптивого Кириака к
себе и, не довольствуясь тем, что уже достаточно слыл грозным и лютым, взял
да еще принасупился: был готов опалить его гневом, как только покажется. Но
пришел к моим очам монашек такой маленький, такой тихий, что не на кого и
взоров метать; одет в облинялой коленкоровой ряске, клобук толстым сукном
покрыт, собой черненький, востролиценький, а входит бодро, без всякого
подобострастия, и первый меня приветствует:
- Здравствуй, владыко!
Я не отвечаю на его приветствие, а начинаю сурово:
- Ты что это здесь чудишь, приятель?
- Как, - говорит, - владыко? Прости, будь милостив: я маленько на ухо
туг - не все дослышал.
Я еще погромче повторил.
- Теперь, мол, понял?
- Нет, - отвечает, - ничего не понял.
- А почему ты с проповедью идти не хочешь и крестить инородцев
избегаешь?
- Я, - говорит, - владыко, ездил и крестил, пока опыта не имел.
- Да, мол, а опыт получивши, и перестал?
- Перестал.
- Что же сему за причина? Вздохнул и отвечает:
- В сердце моем сия причина, владыко, и сердцеведец ее видит, что
велика она и мне. немощному, непосильна... Не могу!
И с сим в ноги мне поклонился. Я его поднял и говорю:
- Ты мне не кланяйся, а объясни: что ты, откровение, что ли, какое
получил или с самим богом беседовал?
Он с кроткою укоризною отвечает:
- Не смейся, владыко; я не Моисей, божий избранник, чтобы мне с богом
беседовать; тебе грех так думать.
Я устыдился своего пыла и смягчился, и говорю ему:
- Так что же? за чем дело?
- А за тем, видно, и дело, - отвечает, - что я не Моисей, что я,
владыко, робок и свою силу-меру знаю: из Египта-то языческого я вывесть -
выведу, а Чермного моря не рассеку и из степи не выведу, и воздвигну простые
сердца на ропот к преобиде духа святого.
Видя этакую образность в его живой речи, я было заключил, что он,
вероятно, сам из раскольников, и спрашиваю:
- Да ты сам-то каким чудом в единение с церковью приведен?
- Я, - отвечает, - в единении с нею с моего младенчества и пребуду в
нем даже до гроба.
И рассказал мне препростое и престранное свое происхождение. Отец у
него был поп, рано овдовел; повенчал какую-то незаконную свадьбу и был лишен
места, да так, что всю жизнь потом не мог себе его нигде отыскать, а состоял
при некоей пожилой важной даме,