Пустоплясы

На одном дорожном ночлеге по старому тракту сбилось так много людей,
что все места в просторной избе были заняты. Случились тут люди и конные, и
пешие, и швецы, и жнецы, и удалые разносчики, и чернорабочие, которые ходили
дорогу чистить. На дворе было студёно, и все, с надворья входя, лезли
погреться у припечка, а потом раскладывались, где кто место застал, и начали
разговаривать. Сначала поболтали про такие дела, как неурожай да подати, а
потом дошли и до "судьбы божества". Стали говорить - отчего это бог Иосифу
за семь лет открыл, что в Египте "неурожай сойдёт"; а вот теперь так не
делает: теперь живут люди и беды над собою не ожидают, а она тут и вот она!
И начали говорить об этом всякий по-своему, но только один кто-то с печки
откликнулся и сразу всех занял; он так сказал:
- А вы думаете, что если бы нам было явлено, когда беда придёт, так
разве бы мы отвели беду?
- А разумеется.
- Ну, напрасно! Мало что ли у всех в виду самого ясного, чего отвести
надо, а однако не отводим.
- А что, например?
- Да вот, например, чего ещё ясней того, что бедных и несчастных людей
есть великое множество, и что пока их так много, до тех пор никому спокойно
жить нельзя; а ведь вот про это никто и не думает.
- Вот то-то и есть! А если б предвещение об этом было - небось бы
поправились.
А тот с печи отвечает:
- Ничего б не поправились: не в предвещении дело, а в хорошем разуме. А
разума-то и не слушают; ну а как предвещения придут, так они не обрадуют.
Его и стали просить рассказать про какой-нибудь такой пример
предвещения; и он начал сразу сказывать.
- Я ведь уже старик, мне седьмой десяток идёт. Первый большой голод я
помню за шесть лет перед тем, как наши на венгра шли, и вышла тогда у нас в
селе удивительность.
Тут его перебили излишним вопросом: откуда он?
Рассказчик быстро, но нехотя оторвал:
- Из села Пустоплясова. Знаешь что ль?
- И не слышали.
- Ну, так услышишь, что у нас в Пустоплясах случилось-то; смотри, чтобы
и у вас в своём селе чего-нибудь на такой манер не состроилось. А теперь
помолчите, пока я докончу вам: моя сказка не длинная.
Стало в том у нас удивительно, что вокруг нас у всех хлеба совсем не
родило, а у нас поле как-то так островком вышло задачное, - урожай бог дал
средственный. Люди плачут, а мы бога благодарим: слава тебе, господи! А что
нам от соседей теснота придёт, о том понимать не хочем. А соседи нам все
завидуют; так и говорят про нас: "божьи любимчики: мы у господа в наказании,
а вы в милости". "И каким-де вы святителям молились и которым чудотворцам
обещались?" А наши уж и чванятся, что в самом деле они в любови у господа:
убираем, жнём, копны домой возим и снопы на овины сажаем да на токах
молотим... Такая трескотня идёт, что люба-два! И сейчас после этого сряду
пошло баловство: накололи убоины, свезли попам новины, наварили бражки, а
потом мужики норовят винца попить, а бабы с утра затевают: "аль натирушков
натирить! аль лепёшечек спечь!" И едим да пьём во вред себе больше, чем
надобно. По другим деревням вокруг мякиною и жмыхом давятся, а мы в утеху
себе говорим: ведь мы не причинны в том, что у других голодно. Мы ведь им
вреда на полях не делали и даже вместе с ними по весне на полях молитвовали,
а вот нашу молитву господь услыхал и нам урожай сослал, а им не пожаловал.
Всё в его воле: господь праведен; а мы своих соседов не покидаем и перед
ними не горжаемся: мы им помогаем кусочками. А соседи-то к нам и взаправду
повадились кажиден да и бесперечь, и всё идут да идут и что дальше, то
больше, и стали они нам очень надокучисты. Так пришло, что не токмо не
кажись на улице, а и в избе-то стало посидеть нельзя, потому что слышно, как
всё тянут голодные свою скорбинку: "б-о-ж-ь-и л-ю-б-и-м-ч-и-к-и! сотворите
святую милостыньку Христа ради!" Ну, раз дашь, и два дашь, а потом уж дальше
постучишь в окно да скажешь: "Бог подаст, милые! Не прогневайся!" Что же
делать-то! Хорошо, что мы "божьи любимчики", а им хоть и пять ковриг изрежь,
их всё равно не накормишь всех! А когда отошлёшь его от окошка, - другая
беда: самому стыдно делается себе хлеб резать... То есть ясно, как не надо
яснее, господь тебе в сердце кладёт, что надо не отсылать, а надо иначе
сделать, а пока чего должно не сделаешь - нельзя и надеяться жить во
спокойствии.
И надо бы, кажется, это понять, а вот однако не поняли; тогда и
превозвестник пришёл, - его прогнали.
Тут по избе шепотком пронеслось:
- Слушайте, братцы, слушайте!
Запечный гость продолжал:
- Так доняли нас голодные соседи, что нам совсем стало жить нельзя, а
как помочь беде - не ведаем. А у нас лесник был Федос Иванов, большой
грамотник, и умел хорошо все дела разбирать. Он и стал говорить:
- А ведь это нехорошо, братцы, что мы живём как бесчувственные! Что ни
суди, а живём мы все при жестокости: бедственным людям норовим корочку
бросить, - нечто это добродетель есть? - а сами для себя всё ведь с затеями:
то лепёшечек нам, то натирушков. Ах, не так-то совсем бы надо по-божьи жить!
Ах, по-божьи-то надо бы нам жить теперь в строгости, чтобы себе как можно
меньше известь, а больше дать бедственным. Тогда, может быть, лёгкость бы в
душе осветилася, а то прямо сказать - продыханья нет! В безрассудке-то
омрачение, а чуть станешь думать и в свет себя приводить - такое предстанет
терзательство, что не знаешь, где легче мучиться, и готов молить: убей меня,
господи, от разу!
Федос, говорю, начитавшись был и брал ото всего к размышлению
человечнему, как, то есть, что человеку показано... в обчестве... То есть,
как вот один перст болит - и всё тело неспокойно. Но не нравилось это
Федосово слово игрунам и забавникам во всём Пустоплясове; он, бывало,
говорит:
- Вы, почкенные старички, и вы, молодой народ, на мои слова не
сердитеся: мои слова - это не сам я выдумал, а от другого взял; сами
думайте: эти люди, которые хотят веселиться, когда за порогом другие люди
бедствуют, они напрасно так думают, будто помехи не делают, - они сеют
зависть и тем суть богу противники. Теперь, братцы, надо со страдающими
пострадать, а не праздновать - не вино пить да лепёшкой закусывать.
Старики за это на Федоса кривилися, а молодые ему стрекотали в ответ:
- Чего ты тут, дядя Федос, очень развякался! Что ты поп, что ли, какой
непостриженный! Нам и поп таких речей не уставливал. Если нам бог милость
сослал, что нам есть что есть, то отчего нам и не радоваться? Пьём-едим тоже
ведь всё в славу божию: съедим и запьём и отойдём - перекрестимся: слава-те,
господи! А тебе-то что надобно?
Федос не сердился, а только знал, что ответить.
- Несмысленные! Что тут за слава? Никакой славы нет, что вы будете
лепёшки жевать до отвалу, когда люди кожурой давятся! А вы вот такую славу
вознесите Христу, чтобы видели все, что вы у него в послушании... Ведь его
же есть слово к нам: "Пусть знают все, что вы мои ученики, если имеете
любовь между собою!"
Но только ничего Федос не успевал, и все ему наотрез грубили, и
особенно ему перечила своя его собственная внучка Маврутка, - одна только
она у него и осталась от всего поколения, и он с нею с одною и жил в избе, а
была она с ним несогласная: такая-то была вертеница и Федоса не слушалась, и
даже озорничала с ним.
- Ты, - бывало, скажет, - очень уж стар стал, так вот и пужаешь всех и
нет совсем при тебе никакой весёлости. Чего ты пристаёшь ко всем: "бог" да
"бог"! Это мы и в церкви слышали, и крестились, и кланялись, а теперь надо
весёлого!
Он ей, бывало, скажет:
- Эй, нехорошо, Мавра! Бога надо постоянно видеть перед собою, на всех
местах ходящего и к тебе понятно глаголющего, что тебе хорошо, а чего
ненадобе. - А девка на эти слова от себя зачастит, зачастит и всякий раз
кончит тем, что:
- Ты простой мужик, а не поп, и я не хочу тебя слушаться!
А он ей:
- Я простой мужик - я в попы и не суюся, а ты не суди, кто я такой,