Разбойник

Ехали мы к Макарью на ярмарку. Тарантас был огромный, тамбовский.
Сидело нас пятеро: я, купец из Нижнего Ломова, приказчик одного
астраханского торгового дома, два молодца, состоящие при этом же приказчике,
да торговый крестьянин из села Головинщины. Я, купец и приказчик сидели
сзади, под будкою, молодцы насупротив нас, а крестьянин на облучке с
ямщиком. Хотели мы ехать на почтовых, да побоялись задержек по П-ской
губернии, где на ту пору почтовые станции держал генерал Цыганов
(вымышленная фамилия). Он служил предводителем и все больше охотился за
лисицами да за разным красным зверем, до дел не доходил, а люди его, надеясь
на барскую защиту, творили что хотели. В ярмарочную пору им была лафа;
проезжих много, и все больше купечество, народ капитальный и незадорный;
твори с ним что хочешь, он за рубль дорогою не стоит, потому всегда
наверстать его надеется. Да и задору-то на цыгановских станциях не боялись.
"Нам, бывало, говорят, что книжка? Плевать мы хотим в эту книжку-то. Пиши,
что душа пожелает. Три рубля - да вот тебе " новую книжку к столу прилепят".
Зная все это, мы порешили ехать на сдаточных. Езда была тоже пускай не
сахарная, однако все лучше; по крайней мере неприятностей ожидалось меньше.
Погода стояла ясная и сухая, дорога - что твое шоссе, только колеса
постукивают. По обыкновению, все мы скоро между собой перезнакомились и
сблизились, как способны сближаться в дороге только русские люди. Разговоры
у нас ни на минуту не прекращались, так что купец, который постоянно
укладывался спать и закрывал лицо синим бумажным платком, крепко на нас
сердился и что-то бурчал себе под нос. Впрочем, сердился он только на езде,
а как до привала, так сейчас и сам вступал в разговор. Из всего нашего
дорожного общества более всех болтал и даже надоедал своею болтовнею один из
ехавших с астраханским приказчиком молодцов, Гвоздиковым звали. Превеселый
был парень, и лицо такое хорошее, не то чтоб очень умное, а так, открытое,
веселое, словом, хорошее лицо. Он поминутно болтал и все больше подтрунивал
над своим товарищем. Глаза у него были такие чистые и смех такой задушевный,
что даже становилось досадно, глядя на его беспечную веселость. Другой
молодец, товарищ Гвоздикова, был человек лет сорока, с лицом, заросшим
черными волосами до самых глаз. Над глазами волосы у него были подстрижены и
придавали ему типический вид русского сектанта. Впрочем, он и сам говорил,
что живет "по древлему благочестию". Он смеялся над выходками своего
товарища как будто нехотя и сбивал все больше на ученый разговор насчет
писания и нравственности. Гвоздиков звал его "желтоглазым тюленем". Сам
приказчик, толстый, рослый человек, с широкою, окладистою бородою,
остриженный также по-русски, был человек, что называется, не пущий, но
добрый и снисходительный. Крестьянин же, сидевший на козлах, молчал почти
целую дорогу и только изредка предлагал безотносительные вопросы, на которые
веселый молодец спешил отвечать какою-нибудь забористою шуткой. В Арзамасе
мы пробыли почти целый день и выехали только под вечер; сделав верст
пятнадцать, осмеркли, а в деревне, где нужно было переменить лошадей, стало
совсем темно. Заказали первым делом вышедшей к нам на крыльцо бабе самовар,
а потом потащили кто саквояж, кто сверток, кто связку с баранками, а
"желтоглазого" оставили в тарантасе, на дозорном пункте. Вошли в избу -
духота страшная. Перенесли стол в сени, присели к нему на скамейках и
разложили провизию. Через час та же баба подала бурый самовар с зелеными
пятнами и капающим краном.
- Вам запрягать, што ли? - спросила баба, поставив деревянную чашечку
под капавший кран.
- Запрягать, запрягать, краля моя червонная! - отвечал Гвоздиков.
- Да где мужики-то? Аль одна дома? - спросил купец.
- Одна! зачем одна? не одна, а с богом,
- Тебя, значит, бог бережет.
- А то кто ж? знамо бог.
- Да мужики-то кто ж у вас?
- Мужики-то?
- Да.
- Кто? свекор, хозяин мой да братенек у него, молодой мальчик.
- А баба-то ты одна?
- Одна. Свекруху весной схоронили, а парня еще в осень женить будем.
- Да где ж они, мужики-то?
- А! - да парнишка в гон еще утресь поехал, тоже купцов повез, да вот
не бывал, свекор с хозяином тут, у суседа, на следство к становому пошли.
- На какое следствие?
- Да вот тут намедни у какого-то проезжего в лесу чумадан срезали.
- Кто срезал?
- Кто ж его знает? неш мало всякого народа теперь по дороге болтается?
теперь ярманка.
- А скоро они придут от чиновника-то? Баба плюнула на два пальца и
сорвала имя нагоревшую светильню у свечки.
- Должно, скоро будет. Даве еще, где светло, пошли.
Выпили по чашке, по другой, на дворе скрипнули ворота и послышался
говор. Через минуту в сени вошел высокий мужик с лицом не столько суровым,
сколько раздосадованным и сердитым. Он нам не поклонился и прошел прямо в
избу.
- Мякитка еще не был? - спросил он у бабы как-то нетерпеливо и
раздражительно,
- Не был.
- А ты чего огня-то не зажжешь? Собирай вечерять. Он снова показался в
дверях избы и, не говоря нам ни одного приветственного слова, прямо сказал;
- Тарантас-то на двор бы втянуть,
- Чего на двор? Мы хотим ехать.
- Самая теперь езда! - проговорил он вполголоса и, обернувшись к бабе,
закричал громко: - Собирай ужинать-то! Аль оглохли?
Из избы послышалось: "Полно горло-то драть, неш не видишь, собираю".
Мужик пошел на двор, и там опять послышался говор. Через несколько
минут у самой сенной двери старческий голос сказал: "Усыпал, аль не слышишь?
ведь сказал, что усыпал, едят".
Вошел старик, белый как лунь и немножко сгорбленный.
- Чай-сахар, купцы почтенные! - сказал он.
- Просим покорно, дедушка! - ответил ему приказчик, но он, очевидно,
счел это приглашение за самую обыкновенную фразу и не обратил на него
никакого внимания.
- Ехать хотите? - спросил он, опершись руками о наш стол.
- Хотим ехать.
- Нужно, видно, очень?
- Да, нужно.
- На ярманку?
- Да.
- Ехать-то не ладно, - сказал он, подумавши, смотря попеременно всем
нам в глаза.
- Что так?
- Да ишь вон все шалят.
- Шалят?
- Да, баловают, пусто им будь. Теперь вот третий день казаков
расставили. Бекет у лощинки поставили, а вчера тут вот сусед вез баринка в
своем тож кипаже: весь задок-то истрошили.
- Кто ж это?
- А господи его ведает.
- И никто не видал?
- Барин, знамо, в задку сидел, и с барыней; да не чуяли, а лакей,
знать, клевал на козлах. Кому видеть-то?
- А ямщик?
- Да и ямщик, може, не видал.
- А може и видел? - спросил Гвоздиков.
- Кто ж его знает? може и видел. Что поделаешь-то с врагом-то с
этаким?...
- Отчего?
- От праздника, - тем же нервным голосом ответил внезапно вошедший с
фонарем и с уздою в руках муж принявшей нас бабы.
Никто не отвечал. Всем было очень неприятно.
- Едут как оглашенные, - продолжал, ни к кому не обращаясь, мужик. -
Говоришь: обожди, повремени: где тебе! слушать не хотят, а там тягают нашего
брата да волочат.
- Да чего ж тягают? - спросил приказчик.
- Спроси их чего.
- Ну, не видал ли? не слыхал ли чего? спрашивают, - проговорил ласково
старик.
- Что ж! сказал, да и к стороне.
- Чего не к стороне.
- Все пытают тебя и так и этак, - прибавил старик, - все добиваются
того, чего, може, и не видал.
- Ну и скажи.
- Что сказать-то? - спросил опять молодой.
- Правду.
- Правду! правда-то нонче, брат, босиком ходит да брюхо под спиной
носит.
Баба вынесла большую чашку с квасом, в котором что-то плавало,
поставила ее около нас на конце стола, положила три деревянные ложки и
краюшку хлеба. Оба мужика и баба перекрестились на дверь, в которую глядел
кусок темного неба, и начали ужин; старик присел около купца, а молодой и
баба ели стоя.