→ → Лесков Николай → Смех и горе
Свежий мартовский ветер гулко шумел деревьями большого Таврического
сада в Петербурге и быстро гнал по погожему небу ярко-красные облака. На
дворе было около восьми часов вечера; сумерки с каждой минутой надвигались
все гуще и гуще, и в небольшой гостиной опрятного домика, выходившего окнами
к одной из оранжерей опустелого Таврического дворца, ярко засветилась белая
фарфоровая лампа, разливавшая тихий и ровный свет пo уютному покою. Это было
в одном дружеском семействе, куда я, дядя мой Орест Маркович Ватажков и еще
двое наших общих знакомых только что вернулись с вербного базара, что стоит
о Лазаревой субботе у Гостиного двора. Мы все пришли сюда прямо с этого
базара и разговорились о значении праздничных сюрпризов.
Семейный дом, в котором мы собрались, был из числа тех домов, где не
спешат отставать от заветных обычаев. Здесь известные праздничные дни
отличаются от простых дней года всеми мелочами, какими отличались эти дни у
отцов и дедов. Тут непременно поздний обед при звезде накануне рождества;
кутья по Предтече в крещенский сочельник; жаворонки детям 9 марта, а в
воскресенье пред страстной неделей вербные подарки. Последние обыкновенно
состояли из разных игрушек и сюрпризов, которые накануне с вечера закупались
на вербном базаре у Гостиного двора ц рано утром подвешивались на лентах под
пологами детских кроваток. Каждый подарок украшался веткою вербы и крылатым
херувимом... Дети были уверены, что вербные подарки им приносит сам этот
вербный херувим или, как они его называли, "вербный купидон".
Об этих подарках и зашла теперь речь: все находили, что подарки -
прекрасный обычай, который оставляет в детских умах самые теплые и
поэтические воспоминания; но дядя мой, Орест Маркович Ватажков, человек
необыкновенно выдержанный и благовоспитанный, вдруг горячо запротиворечил и
стал настаивать, что все сюрпризы вредны и не должны иметь места при
воспитании нигде, а тем паче в России.
- Потому, - продолжал дядя, - что здесь и без того что ни шаг, то
сюрприз, и притом самый скверный; так зачем же вводить детей в заблуждение и
приучать их ждать от внезапности чего-нибудь приятного? Я допускаю в виде
сюрприза только одно - сечь ребенка.
Все переглянулись; кое-кто улыбнулся.
- Это и понятно, что Оресту Марковичу неприятно говорить о детях и о
детстве, - сказала хозяйка. - Старые холостяки не любят детей.
-" Опять должен вам возражать, - отвечал дядя. - Хотя я уже и
действительно в таких летах, что не могу обижаться именем старого холостяка,
но тем не менее детей я люблю, а сюрпризы для них считаю вредными, потому
что это вселяет в них ложные надежды и мечтания. Надо приготовлять детей к
жизни сообразно ожидающим их условиям, а так как жизнь на Руси чаще всего
самых лучших людей ни за что ни про что бьет, то в виде сюрприза можно
только разве бить и наилучших детей и то преимущественно в те дни, когда они
заслуживают особой похвалы.
- Вы чудачествуете, Орест Маркович?
- Нимало: вербные купидоны для меня, как и для ваших детей, еще не
перешли в область прошедшего, и я говорю о них даже не без замирания сердца.
- Это шутка?
- Нисколько. Что за шутка серьезными вещами,
- Так это история?
- Даже несколько историй, если вам угодно: лучше сказать, это такое же
potpourri(Попурри (франц.)) из сюрпризов, как бывает potpourri из песен.
- И вы, может быть, будете так любезны, что расскажете нам кое-что из
вашего potpourri?
- Охотно, - отвечал мой дядя, - тем более, что здесь и тепло, и светло,
и приятно, и добрые снисходительные слушатели, а мое potpourri варьировано
на интереснейшую тему.
- А именно?
- А именно вот на какую: все полагают, что на Руси жизнь скучна своим
однообразием, и ездят отсюда за границу развлекаться, тогда как я утверждаю
и буду иметь честь вам доказать, что жизнь нигде так не преизобилует самыми
внезапнейшими разнообразиями, как в России. По крайней мере я уезжаю отсюда
за границу именно для успокоения от калейдоскопической пестроты русской
жизни и думаю, что я не единственный экземпляр в своем роде.
- Орест Маркович! Мы вас слушаем. - Милостивые государи! Я повинуюсь и
начинаю.
Большинству здесь присутствующих обстоятельно известно, что я происхожу
из довольно древнего русского дворянского рода. Я записан в шестую часть
родословной книги своей губернии; получил в наследство по разным прямым и
боковым линиям около двух тысяч душ крестьян; учился когда-то и в России и
за границей; служил неволею в военной службе; холост, корнет в отставке,
имею преклонные лета, живу постоянно за границей и проедаю там мои выкупные
свидетельства; очень люблю Россию, когда ее не вижу, и непомерно раздражаюсь
против нее, когда живу в ней; а потому наезжаю в нее как можно реже, в
экстренных случаях, подобных тому, от которого сегодня только освободился. Я
рассказываю вам все очень подробно и не утаиваю никаких мелочей моего
характера, эгоистического и мелкого, не делающего мне ни малейшей чести. Я
знаю, что вы меня за это не почтите вашим особенным вниманием, но я уже,
во-первых, стар, чтобы заискивать себе чье-нибудь расположение лестью и
притворством, а во-вторых, строгая истина совершенно необходима в моем
полуфантастическом рассказе для того, чтобы вы ни на минуту не заподозрили
меня во лжи, преувеличениях и утайках.
В воспитании моем есть что-то необыкновенное. Я русский, но родился и
вырос вне России. Должность родных лип, под которыми я впервые осмотрелся,
исправляли для меня южные каштаны, я крещен в воде итальянской реки, и глаза
мои увидали впервые солнце на итальянском небе. Родители мои постоянно жили
в Италии. Отец мой не был изгнанник, но тем не менее север был для него
вреден, и он предпочитал родине чужие края. Мать моя тосковала по России и
научила меня любить ее и стремиться к ней. Когда мне минуло шесть лет,
стремлению этому суждено было осуществиться: отец мой, катаясь на лодке в
Генуэзском заливе, опрокинулся и пошел как ключ ко дну в море. После этой
потери юг утратил для нас с матерью свое значение, и мы потянулись с нею на
север. Мне о ту пору было всего восемь лет. Тогда и по Европе еще сплошь
ездили в дилижансах, а у нас плавали по грязи.
Я не помню уже, сколько дней мы ехали до Петербурга, сколько потом от
Петербурга до Москвы и далее от Москвы до далекого уездного города, вблизи
которого, всего в семи верстах, жил мой дядя. Эта продолжительная и
утомительная поездка, или, вернее сказать, это плавание в тарантасах по
грязи, по тридцати верст в сутки на почтовых, останется вечно в моей памяти.
Я как будто вчера еще только отбыл эти муки, и у меня даже еще ноют при
всяком движении хрящи и ребра. Я поистине могу сравнивать это странствование
с странствованиями Одиссея Лаэртида. Приключения были чуть не на каждом
шагу, и покойница матушка во всех этих приключениях играла роль доброго
гения.
Благие вмешательства моей матери в судьбы странников начались с первого
же ночлега по петербургскому шоссе, которое существует и поднесь, но о
котором все вы, нынешние легковесные путешественники, разумеется, не имеете
никакого понятия. Железные дороги - большое препятствие к изучению России, я
в этом положительно уверен; но это a propos...( Кстати (франц.)) Как сейчас
помню: теплый осенний вечер; полоска слабого света чуть брезжится на западе,
и на ней от времени до времени вырезываются силуэты ближайших деревьев: они
все казались мне солдатиками, и я мысленно сравнивал их с огненными
мужичками, которые пробегают по сгоревшей, но не истлевшей еще бумаге,
брошенной в печку. Я любил, бывало, засматриваться на такую бумагу, как
засмотрелся, едучи, и на полосу заката, и вовсе не заметил, как она угасла и
как пред остановившимся внезапно экипажем вытянулась черная полоса каких-то
городулек, испещренных огненными точками красного цвета,
Рейтинг произведения:
1.6 из 5
1.6 из 5
Смех и горе
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Свежий мартовский ветер гулко шумел деревьями большого Таврического
сада в Петербурге и быстро гнал по погожему небу ярко-красные облака. На
дворе было около восьми часов вечера; сумерки с каждой минутой надвигались
все гуще и гуще, и в небольшой гостиной опрятного домика, выходившего окнами
к одной из оранжерей опустелого Таврического дворца, ярко засветилась белая
фарфоровая лампа, разливавшая тихий и ровный свет пo уютному покою. Это было
в одном дружеском семействе, куда я, дядя мой Орест Маркович Ватажков и еще
двое наших общих знакомых только что вернулись с вербного базара, что стоит
о Лазаревой субботе у Гостиного двора. Мы все пришли сюда прямо с этого
базара и разговорились о значении праздничных сюрпризов.
Семейный дом, в котором мы собрались, был из числа тех домов, где не
спешат отставать от заветных обычаев. Здесь известные праздничные дни
отличаются от простых дней года всеми мелочами, какими отличались эти дни у
отцов и дедов. Тут непременно поздний обед при звезде накануне рождества;
кутья по Предтече в крещенский сочельник; жаворонки детям 9 марта, а в
воскресенье пред страстной неделей вербные подарки. Последние обыкновенно
состояли из разных игрушек и сюрпризов, которые накануне с вечера закупались
на вербном базаре у Гостиного двора ц рано утром подвешивались на лентах под
пологами детских кроваток. Каждый подарок украшался веткою вербы и крылатым
херувимом... Дети были уверены, что вербные подарки им приносит сам этот
вербный херувим или, как они его называли, "вербный купидон".
Об этих подарках и зашла теперь речь: все находили, что подарки -
прекрасный обычай, который оставляет в детских умах самые теплые и
поэтические воспоминания; но дядя мой, Орест Маркович Ватажков, человек
необыкновенно выдержанный и благовоспитанный, вдруг горячо запротиворечил и
стал настаивать, что все сюрпризы вредны и не должны иметь места при
воспитании нигде, а тем паче в России.
- Потому, - продолжал дядя, - что здесь и без того что ни шаг, то
сюрприз, и притом самый скверный; так зачем же вводить детей в заблуждение и
приучать их ждать от внезапности чего-нибудь приятного? Я допускаю в виде
сюрприза только одно - сечь ребенка.
Все переглянулись; кое-кто улыбнулся.
- Это и понятно, что Оресту Марковичу неприятно говорить о детях и о
детстве, - сказала хозяйка. - Старые холостяки не любят детей.
-" Опять должен вам возражать, - отвечал дядя. - Хотя я уже и
действительно в таких летах, что не могу обижаться именем старого холостяка,
но тем не менее детей я люблю, а сюрпризы для них считаю вредными, потому
что это вселяет в них ложные надежды и мечтания. Надо приготовлять детей к
жизни сообразно ожидающим их условиям, а так как жизнь на Руси чаще всего
самых лучших людей ни за что ни про что бьет, то в виде сюрприза можно
только разве бить и наилучших детей и то преимущественно в те дни, когда они
заслуживают особой похвалы.
- Вы чудачествуете, Орест Маркович?
- Нимало: вербные купидоны для меня, как и для ваших детей, еще не
перешли в область прошедшего, и я говорю о них даже не без замирания сердца.
- Это шутка?
- Нисколько. Что за шутка серьезными вещами,
- Так это история?
- Даже несколько историй, если вам угодно: лучше сказать, это такое же
potpourri(Попурри (франц.)) из сюрпризов, как бывает potpourri из песен.
- И вы, может быть, будете так любезны, что расскажете нам кое-что из
вашего potpourri?
- Охотно, - отвечал мой дядя, - тем более, что здесь и тепло, и светло,
и приятно, и добрые снисходительные слушатели, а мое potpourri варьировано
на интереснейшую тему.
- А именно?
- А именно вот на какую: все полагают, что на Руси жизнь скучна своим
однообразием, и ездят отсюда за границу развлекаться, тогда как я утверждаю
и буду иметь честь вам доказать, что жизнь нигде так не преизобилует самыми
внезапнейшими разнообразиями, как в России. По крайней мере я уезжаю отсюда
за границу именно для успокоения от калейдоскопической пестроты русской
жизни и думаю, что я не единственный экземпляр в своем роде.
- Орест Маркович! Мы вас слушаем. - Милостивые государи! Я повинуюсь и
начинаю.
Большинству здесь присутствующих обстоятельно известно, что я происхожу
из довольно древнего русского дворянского рода. Я записан в шестую часть
родословной книги своей губернии; получил в наследство по разным прямым и
боковым линиям около двух тысяч душ крестьян; учился когда-то и в России и
за границей; служил неволею в военной службе; холост, корнет в отставке,
имею преклонные лета, живу постоянно за границей и проедаю там мои выкупные
свидетельства; очень люблю Россию, когда ее не вижу, и непомерно раздражаюсь
против нее, когда живу в ней; а потому наезжаю в нее как можно реже, в
экстренных случаях, подобных тому, от которого сегодня только освободился. Я
рассказываю вам все очень подробно и не утаиваю никаких мелочей моего
характера, эгоистического и мелкого, не делающего мне ни малейшей чести. Я
знаю, что вы меня за это не почтите вашим особенным вниманием, но я уже,
во-первых, стар, чтобы заискивать себе чье-нибудь расположение лестью и
притворством, а во-вторых, строгая истина совершенно необходима в моем
полуфантастическом рассказе для того, чтобы вы ни на минуту не заподозрили
меня во лжи, преувеличениях и утайках.
В воспитании моем есть что-то необыкновенное. Я русский, но родился и
вырос вне России. Должность родных лип, под которыми я впервые осмотрелся,
исправляли для меня южные каштаны, я крещен в воде итальянской реки, и глаза
мои увидали впервые солнце на итальянском небе. Родители мои постоянно жили
в Италии. Отец мой не был изгнанник, но тем не менее север был для него
вреден, и он предпочитал родине чужие края. Мать моя тосковала по России и
научила меня любить ее и стремиться к ней. Когда мне минуло шесть лет,
стремлению этому суждено было осуществиться: отец мой, катаясь на лодке в
Генуэзском заливе, опрокинулся и пошел как ключ ко дну в море. После этой
потери юг утратил для нас с матерью свое значение, и мы потянулись с нею на
север. Мне о ту пору было всего восемь лет. Тогда и по Европе еще сплошь
ездили в дилижансах, а у нас плавали по грязи.
Я не помню уже, сколько дней мы ехали до Петербурга, сколько потом от
Петербурга до Москвы и далее от Москвы до далекого уездного города, вблизи
которого, всего в семи верстах, жил мой дядя. Эта продолжительная и
утомительная поездка, или, вернее сказать, это плавание в тарантасах по
грязи, по тридцати верст в сутки на почтовых, останется вечно в моей памяти.
Я как будто вчера еще только отбыл эти муки, и у меня даже еще ноют при
всяком движении хрящи и ребра. Я поистине могу сравнивать это странствование
с странствованиями Одиссея Лаэртида. Приключения были чуть не на каждом
шагу, и покойница матушка во всех этих приключениях играла роль доброго
гения.
Благие вмешательства моей матери в судьбы странников начались с первого
же ночлега по петербургскому шоссе, которое существует и поднесь, но о
котором все вы, нынешние легковесные путешественники, разумеется, не имеете
никакого понятия. Железные дороги - большое препятствие к изучению России, я
в этом положительно уверен; но это a propos...( Кстати (франц.)) Как сейчас
помню: теплый осенний вечер; полоска слабого света чуть брезжится на западе,
и на ней от времени до времени вырезываются силуэты ближайших деревьев: они
все казались мне солдатиками, и я мысленно сравнивал их с огненными
мужичками, которые пробегают по сгоревшей, но не истлевшей еще бумаге,
брошенной в печку. Я любил, бывало, засматриваться на такую бумагу, как
засмотрелся, едучи, и на полосу заката, и вовсе не заметил, как она угасла и
как пред остановившимся внезапно экипажем вытянулась черная полоса каких-то
городулек, испещренных огненными точками красного цвета,
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Герои Отечественной войны по гр. Л. Н. Толстому
2. Шерамур
3. Синодальный философ
4. Соборяне
5. Совместители
6. Леди Макбет Мценского уезда
7. Епархиальный суд
8. Продукт природы
9. Томленье духа
10. Неразменный рубль
Лесков Николай
1. Герои Отечественной войны по гр. Л. Н. Толстому
2. Шерамур
3. Синодальный философ
4. Соборяне
5. Совместители
6. Леди Макбет Мценского уезда
7. Епархиальный суд
8. Продукт природы
9. Томленье духа
10. Неразменный рубль
