[Если Андрей Николаевич приходил в церковь Пантелеймона перед начатием ранней обедни и видел, что священник готовится начинать литургию один, без диакона, которого Муравьев уже знал за человека ленивого к молитве, то Андрей Николаевич тотчас же просил батюшку "подождать", а за диаконом посылал сторожа с приказанием "поднять его с постели". Сторож шел и исполнял поручение так успешно, что диакон приходил очень скоро и служил с благоговением. (Прим. Лескова.)]

  

   Если же все по храмам епархиального ведомства в столице шло в порядке и упущений нигде не предвиделось, тогда Андрей Николаевич дозволял себе и своим братиям высшее духовное удовольствие: они все могли съезжаться в Александро-Невскую лавру, в Крестовую церковь митрополита, и там даже принимать возможное для мирян личное участие в службах. Из "братии" Андрей Николаевич Муравьев и Андрей Андреевич Вагнер почитались за хороших чтецов, и им дозволялось читать в Крестовой церкви за всенощною шестопсалмие. (Сам митрополит слушал это чтение, сидя у окна, которое было проделано в церковь из его столовой.) Вагнер и Муравьев читали "каждый в своем роде"; но как одним из их слушателей больше нравилось чтение Муравьева, а другим был приятнее Вагнер, то в общих интересах, для уравнения слушателей, между обоими мастерами читать была установлена очередь: один раз читал "Андрей большой", а в другой - "Андрей меньшой", т. е. Вагнер.

   Оба чтеца в очередь свою подготовлялись к чтению и превосходили друг друга в своем искусстве, а потому случаи эти представляли интерес для компании и сопровождались некоторою особенною торжественностию. В те дни, когда читали Муравьев или Вагнер, Андрей Николаевич приезжал в лавру один, так как он был очень честолюбив и занимал в церквах особые места (в Троицком подворье Муравьев, в отсутствие московского митрополита, стоял всегда на его месте), а весь остальной мужской персонал "братии" должен был приезжать разом "в курятнике". Это требует объяснения. "Братия" съезжалась сначала на Моховую, в дом секунд-майора Ивана Якимовича Мальцева, к обеду. Обед в таких случаях происходил ранее обыкновенного, и при последнем блюде к крыльцу подавалась большая четвероместная карета, которую, со слов Муравьева, называли "курятник". В этот-то "курятник" усаживались - сам чтец Вагнер ("иже бысть первый по Фараоне") и знатоки службы: Бурачок, Толстой и сам секунд-майор Мальцев.

   В Крестовой церкви оканчивалось служение, чтецы отличались, и затем все шли на чай к митрополиту, где и проводили час в приятных разговорах о том, что было на ту пору интересного в городе.

   Муравьев имел полное основание рассчитывать, что в этот раз там дежурный разговор будет о Валааме, но, к крайней своей досаде, он очень грубо ошибся.

   Андрей Николаевич понял, что это неспроста и что ему что-то подстроено.

  

   ГЛАВА ВОСЬМАЯ

  

   Положение Муравьева в духовенстве было чрезвычайно странное. Близкий по своим отношениям к патриархам и вообще высшим иерархам, он вовсе не пользовался расположением клира. Напротив, он имел в числе священнослужителей множество недоброжелателей и даже некоторое число очень откровенных и смелых врагов, которые не боялись "ходить на него в одиночку". Из них один такой жил тогда в Невской лавре, - это был знаменитый синолог, архимандрит Аввакум, известный по своей учености, по благородной прямоте характера, по неукротимой пылкости и по анекдотической небрежности в отправлении совершенно несродных ему цензорских обязанностей, к которым он был назначен и потом отрешен. За продолжительную жизнь в Китае отец Аввакум совсем "отвык от европейской политики" и не скрывал никаких своих чувств: он гласно говорил, что "самое безвредное чтение - читать этикеты на бутылках, а самый противный человек на свете - Андрей Муравьев с братнею его". И Андрей Николаевич это знал, потому что Аввакум однажды высказал всю эту тираду за столом в присутствии самого Муравьева; но Муравьев не мог ему ничего сделать и даже не дерзал его припугнуть. Он даже не выдумал Аввакуму никакой клички, кроме как "китаец", что, впрочем, составляло обыкновенное и даже известное в монастырском обиходе прозвание "Аввакума китайского".

  

   [Архимандрит Аввакум дожил свой обильный приключениями век и скончался в Александро-Невской лавре. Он погребен там же; подле церкви Благовещения, и над его могилою стоит так называемый "Китайский памятник". Китайская надпись иссечена на нем в Петербурге, но сочинена в Китае. (Прим. Лескова.)]

  

   Этот характерный старик терпеть не мог Муравьева будто бы за то, что он и его "иезуиты" "много стоят" высокопреосвященному Никанору и увлекают его "к светскости". Аввакум любил приволье и простоту, любил и уважал в человеке прямую доброту и честность, был заботлив о сиротах и не находил никакого удовольствия в сообществе светских людей, если они не занимаются "чтением этикетов". Положение же его было несравненно лучше и тверже положения Андрея Николаевича, которое всегда "зависело от игры обстоятельств", тогда как "китайский Аввакум" стяжал себе самую твердую репутацию и имел до шести тысяч рублей в год "получения" при готовой, неотъемлемой монастырской квартире, выходившей окнами как раз насупротив митрополичьих покоев.

  

   [Аввакум получал около 4000 руб. пенсии за свою службу в Китае, да 2000 прибавочных. В некоторых сочинениях сказано, будто он был "казначеем" лавры, но это неправда. Аввакум казначеем не был и был так же неспособен к этой должности, как к должности цензорской. Он был очень добр и очень щедр, но все это под довольно грубою формою. Аввакум происходил из духовных тверской епархии. Цензорская проруха с ним случилась на книге архимандрита Израиля, где в вину Аввакуму была поставлена следующая неловкая строка: "блуд не был бы блудом, если бы не было учреждено таинство брака". Аввакум не оправдывался и не тужил, что его отставили. (Прим. Лескова.)]

  

   Здесь он мог видеть из своих окон всех, кто приезжал к митрополиту, и когда замечал приезд Муравьева с его "братией", то впадал в гневность, и если на тот случай был еще "начитавшись этикетов", то не таился с своими чувствами, а открывал форточку и кричал:

   - Опять вы налетели, иезуиты!.. Пошли вон, попрошайки!

   И так далее, в этом роде.

   Муравьев был очень самолюбив и мстителен до бесконечности, и он нимало не таился с этими качествами. Очень нередко он даже своим приближенным и друзьям резко говорил серьезным тоном:

   - Прошу не забывать, что я Муравьев.

   Но Аввакуму он возражать не смел и отыгрывался от его обид, представляя, будто их не замечает. Иного ничего и не оставалось, потому что если бы он напомнил ему, что он "Муравьев", то Аввакум у него в долгу бы не остался, ибо почитал себя "ничим же меньше" и, кажется, имел на то основание. Но и, кроме независимого Аввакума, при особе митрополита были еще лица, в которых Муравьев также имел более или менее затаенных недругов. Таков был, например, знаменитый в летописях лавры протодиакон-монах Виктор.

  

   [Мне случалось встречать в печати, что Виктора называют то "иподиаконом", то "архидиаконом". Как то, так и другое неверно. Виктор прославился в сане "протодиакона". Первый архидиакон в Невской лавре поставлен высокопреосвященным Исидором - это Валериан, а между ним и Виктором был еще протодиаконом Герман. Также читал я где-то, что будто Виктор выезжал с митрополитом Серафимом на площадь во время декабристского бунта и защитил митрополита. Это опять неверно: на Сенатской площади 14 декабря 1825 года с митрополитом Серафимом был протодиакон Прохор. (Прим. Лескова.)]

  

   Это был величайший знаток богослужебных церемоний, какому не было равных даже между протодиаконами, всегда ведущими весь порядок сложного архиерейского богослужения.