→ → Лесков Николай → Пагубники
В этом очерке я буду говорить о предмете, который считают щекотливым, но
речь моя будет так скромна и сдержанна, что не оскорбит ничем чувства людей
нравственных, к которым я пишу эти строки, прося их о внимании и о помощи
существам, требующим сострадания.
Нынче у нас, как и в чужих краях, многие сильно заняты заботою о том,
чтобы уменьшить сколько можно число несчастных молодых девушек, идущих
дурною дорогою. Об этом много пишут, говорят, и кажется - кое-что делают.
Надежнее многих иных забот в этом роде мне представляются заботы той
благородной шведской дамы, которая приезжала в Петербург летом 1885 года.
Она была здесь с целью сгруппировать в нашей столице добрых людей, способных
чувствовать живое сострадание к молодым девушкам, испытывающим на чужбине
тягость беспомощного положения, подвергающего их опасности терять себя в
непосильной борьбе с обстоятельствами. Поиски людей, готовых прийти на
помощь девушке, когда она изнемогает в борьбе и ей угрожает падение,
кажется, удались шведской даме, - по крайней мере они удались ей хотя в
известной мере, но все это касается одних шведок...
Даму, о которой мы говорим, несправедливо было бы обвинять в национальной
узкости: всякому простительно прежде всего позаботиться о своих, а потом,
если есть возможность, и о других. Иначе можно разбросаться силами и не
достичь ничего. Этому уроку и мы желаем последовать.
Я не филантроп, не имею возможности быть филантропом и не верю в пользу
филантропических затей, которых видел много: но вопросы, интересующие
общество в данное время, интересуют отчасти и меня, а что мне интересно, то
я люблю уяснить себе не с чужого голоса. С этой целью я собрал и напечатал в
одном из наших исторических журналов несколько исторических сведений о том,
как у нас ранее сего собирались уничтожить публичную пагубу у девушек и как
этим ничего для пользы их не достигли. Но, помимо частного исторического
материала, с которым я имел дело в журнале историческом, мне попалось в руки
еще нечто достойное внимания читателей семейного журнала, так как добрая
семья может принести величайшую пользу всем, кто приходит с нею в какое бы
то ни было соприкосновение. Я имею те же убеждения, как упомянутая мною
шведская дама, т. е. что спасать девушек от худого пути надо ранее, чем
пагуба их совершилась. А потому меня особенно интересовало: как доходят
самые молоденькие девушки до первой ступени лестницы, приводящей их в
дальнейшем на самое дно мрачной ямы? И вот что сильнее поразило меня: это
родственные письма, адресуемые из деревень к проживающим в Петербурге
молоденьким девочкам, находящимся в услужении или в учении. Письма эти
присылаются обыкновенно ближайшими родственниками детей и наичаще даже прямо
родителями, и потому, казалось бы, тут ли быть какому-нибудь злу или
соблазну, а между тем тут-то именно и есть и зло, и соблазн. Я сбирал
(выпрашивал и покупал) этакие родственные письма и почти во всех из
них всегда находил одну очень странную, как бы сказать - народную
черту: родственную жадность, сколько бессердечную, столько же и
безрасчетную. К девочке, находящейся в услужении или даже в учении (а
особенно в услужении), пока ей идет год одиннадцатый, двенадцатый, "посылают
деревенского гостинца", а у ней осведомляются: "нет ли у тебя кофию и
сахару". Хозяева или лавочник, у которого забирают для дома, дарит девочке
фунт кофе, и она его посылает с детской радостью. Это - начало. Дома "кофий"
пьют и шутят: "пропили Саньку". Но чуть девочка подрастает (лет с 14-ти) -
ей начинают уже кроме кофе напоминать, что "дома трудно" и что "нельзя ли
тебе самой достать где-нибудь хоть на пашпорт" ("кофий" пойдет уже на всю
жизнь). Впрочем, рядом с первым требованием денег сейчас же следует и
строгое наставление: "веди себя честно". Девочка жалеет родных, плачет и
где-то раздобывается деньжонками и посылает их на паспорт. Дома как будто
только и ждали этой податливости. Сейчас же изменяется тон упоминаний о
присылке денег - он становится настойчивым и переходит в требовательность, в
которой уже слышна уверенность, что девочка может достать и прислать денег.
Притом ее ставят всегда в неловкое положение со стороны деликатности, а
деревенские дети очень отзывчивы ко всему, что им напоминает родную семью и
ласку. Родители пишут, например, девочке следующее: "едет твоя тетка
Маремьяна, и мы посылаем тебе с нею деревенских гостинцев, орешков домашнего
собирания. А ты с ней пришли нам в оборот домой кофию и чаю, и сахару, и
денег, десять рублей, или сколько можно побольше, и веди себя честно".
"Веди себя честно" - это как припев, который идет вслед за каждым куплетом
о том, что просят "прислать". Тетка приносит мешочек лесных орехов и стоит
на кухне - что называется "над душой", пока не выканючит у девочки и кофий,
и чай, и сахар, и еще 5-6 рублей, которые та со слезами выпросит у хозяев, в
счет жалованья, получаемого в размере 3-х или 4-х рублей в месяц. А пока
девочка отслужит эти деньги - из деревни жалует уже опять новое родственное
лицо, и снова с копеечными деревенскими гостинцами и с жадною просьбою
"послать кофию и чаю, и денег, и вести себя честно".
Многие хозяева, имеющие в услужении молодых подростков-девочек, очень
хорошо знают это жадничанье и заступаются за обираемых детей - хозяева
представляют родным резоны, что "девочке самой надо обуться-одеться", но не
помогает. Им отвечают: "а как же родным быть, - они ее вспоили-вскормили, и
теперь сами при старости". Девочка слушает эти пререкания и плачет. Она хотя
и знает, что хозяева правы и говорят дело, но все-таки выпрашивает
что-нибудь "до заслуги" и посылает и кофию, и чаю, и денег. Иногда эти
деньги идут действительно на домашние надобности, а иногда расходуются здесь
же, в Питере на пропой... Решительного и твердого характера хозяева порою
отказывают в этих жадных поборах, но это делу не помогает. Из дома от
родителей девочки приходит письмо: "от этих хозяев сойди - тетка тебе
приищет лучшее место". Является какая-то присыльная тетка. Это почти всегда
бывает бойкая, на все искусившаяся в городе бабенка, которая сейчас готова
что хотите устроить. Она уводит девочку от честных хозяев, и "ставит" ее по
своему усмотрению, основанному всего чаще на очень низких соображениях и
расчетах. После теткиного устройства девочка начинает присылать деньги
легче. Родители рады - приемлют, благодарят и повторяют увещевание: "веди
себя честно". Это они считают за добродетельную формальность... И девочка
скоро тоже начинает относиться к этому только с формальной стороны. Она
знает, что достать столько денег, сколько родные у нее просят, и при этом
"вести себя честно" - нельзя. У нее в голове сложился простой вывод,
что родители ее - не малолетки и что они без сомнения знают и понимают, как
молодая девушка может получать деньги более того, что она может заработать.
Отсюда другой вывод: стало быть, они не гнушаются тем, как она добыла
деньги, а даже как бы "благословляют" ее на это. Только "присылай". Это
нужно. "Я посылаю вам, - писала одна девочка, - а вы, родители, - вы за меня
Богу отмолите"...
Бога она еще боится, но религии, в смысле правил жизни, у нее нет.
Что же касается слов насчет "честного поведения" - то это одна старая
погудка...
Девочка пошла доставать и посылать все более и более. Но недолго она будет
посылать: скоро, даже чересчур скоро неправильная жизнь притупит в ней все
те нежные чувства, которым она повиновалась, отсылая в семью все, что могла
добыть. В душе несчастной развивается суетная страсть к нарядам и глухое, но
очень понятное негодование на домашнее попрошайничество. Одно воспоминание
об этой родственной жадности, которая навела девочку на первую мысль о том,
чтобы разнообразить свои средства к добыче денег, - как ножом колет ее в
сердце;
Рейтинг произведения:
0 из 5
0 из 5
Пагубники
>Посвящается друзьям беспомощного детства
Горе миру от соблазнов, обоче горе человеку
тому, им же соблазн приходит.
Мф., XVIII, 7
В этом очерке я буду говорить о предмете, который считают щекотливым, но
речь моя будет так скромна и сдержанна, что не оскорбит ничем чувства людей
нравственных, к которым я пишу эти строки, прося их о внимании и о помощи
существам, требующим сострадания.
Нынче у нас, как и в чужих краях, многие сильно заняты заботою о том,
чтобы уменьшить сколько можно число несчастных молодых девушек, идущих
дурною дорогою. Об этом много пишут, говорят, и кажется - кое-что делают.
Надежнее многих иных забот в этом роде мне представляются заботы той
благородной шведской дамы, которая приезжала в Петербург летом 1885 года.
Она была здесь с целью сгруппировать в нашей столице добрых людей, способных
чувствовать живое сострадание к молодым девушкам, испытывающим на чужбине
тягость беспомощного положения, подвергающего их опасности терять себя в
непосильной борьбе с обстоятельствами. Поиски людей, готовых прийти на
помощь девушке, когда она изнемогает в борьбе и ей угрожает падение,
кажется, удались шведской даме, - по крайней мере они удались ей хотя в
известной мере, но все это касается одних шведок...
Даму, о которой мы говорим, несправедливо было бы обвинять в национальной
узкости: всякому простительно прежде всего позаботиться о своих, а потом,
если есть возможность, и о других. Иначе можно разбросаться силами и не
достичь ничего. Этому уроку и мы желаем последовать.
Я не филантроп, не имею возможности быть филантропом и не верю в пользу
филантропических затей, которых видел много: но вопросы, интересующие
общество в данное время, интересуют отчасти и меня, а что мне интересно, то
я люблю уяснить себе не с чужого голоса. С этой целью я собрал и напечатал в
одном из наших исторических журналов несколько исторических сведений о том,
как у нас ранее сего собирались уничтожить публичную пагубу у девушек и как
этим ничего для пользы их не достигли. Но, помимо частного исторического
материала, с которым я имел дело в журнале историческом, мне попалось в руки
еще нечто достойное внимания читателей семейного журнала, так как добрая
семья может принести величайшую пользу всем, кто приходит с нею в какое бы
то ни было соприкосновение. Я имею те же убеждения, как упомянутая мною
шведская дама, т. е. что спасать девушек от худого пути надо ранее, чем
пагуба их совершилась. А потому меня особенно интересовало: как доходят
самые молоденькие девушки до первой ступени лестницы, приводящей их в
дальнейшем на самое дно мрачной ямы? И вот что сильнее поразило меня: это
родственные письма, адресуемые из деревень к проживающим в Петербурге
молоденьким девочкам, находящимся в услужении или в учении. Письма эти
присылаются обыкновенно ближайшими родственниками детей и наичаще даже прямо
родителями, и потому, казалось бы, тут ли быть какому-нибудь злу или
соблазну, а между тем тут-то именно и есть и зло, и соблазн. Я сбирал
(выпрашивал и покупал) этакие родственные письма и почти во всех из
них всегда находил одну очень странную, как бы сказать - народную
черту: родственную жадность, сколько бессердечную, столько же и
безрасчетную. К девочке, находящейся в услужении или даже в учении (а
особенно в услужении), пока ей идет год одиннадцатый, двенадцатый, "посылают
деревенского гостинца", а у ней осведомляются: "нет ли у тебя кофию и
сахару". Хозяева или лавочник, у которого забирают для дома, дарит девочке
фунт кофе, и она его посылает с детской радостью. Это - начало. Дома "кофий"
пьют и шутят: "пропили Саньку". Но чуть девочка подрастает (лет с 14-ти) -
ей начинают уже кроме кофе напоминать, что "дома трудно" и что "нельзя ли
тебе самой достать где-нибудь хоть на пашпорт" ("кофий" пойдет уже на всю
жизнь). Впрочем, рядом с первым требованием денег сейчас же следует и
строгое наставление: "веди себя честно". Девочка жалеет родных, плачет и
где-то раздобывается деньжонками и посылает их на паспорт. Дома как будто
только и ждали этой податливости. Сейчас же изменяется тон упоминаний о
присылке денег - он становится настойчивым и переходит в требовательность, в
которой уже слышна уверенность, что девочка может достать и прислать денег.
Притом ее ставят всегда в неловкое положение со стороны деликатности, а
деревенские дети очень отзывчивы ко всему, что им напоминает родную семью и
ласку. Родители пишут, например, девочке следующее: "едет твоя тетка
Маремьяна, и мы посылаем тебе с нею деревенских гостинцев, орешков домашнего
собирания. А ты с ней пришли нам в оборот домой кофию и чаю, и сахару, и
денег, десять рублей, или сколько можно побольше, и веди себя честно".
"Веди себя честно" - это как припев, который идет вслед за каждым куплетом
о том, что просят "прислать". Тетка приносит мешочек лесных орехов и стоит
на кухне - что называется "над душой", пока не выканючит у девочки и кофий,
и чай, и сахар, и еще 5-6 рублей, которые та со слезами выпросит у хозяев, в
счет жалованья, получаемого в размере 3-х или 4-х рублей в месяц. А пока
девочка отслужит эти деньги - из деревни жалует уже опять новое родственное
лицо, и снова с копеечными деревенскими гостинцами и с жадною просьбою
"послать кофию и чаю, и денег, и вести себя честно".
Многие хозяева, имеющие в услужении молодых подростков-девочек, очень
хорошо знают это жадничанье и заступаются за обираемых детей - хозяева
представляют родным резоны, что "девочке самой надо обуться-одеться", но не
помогает. Им отвечают: "а как же родным быть, - они ее вспоили-вскормили, и
теперь сами при старости". Девочка слушает эти пререкания и плачет. Она хотя
и знает, что хозяева правы и говорят дело, но все-таки выпрашивает
что-нибудь "до заслуги" и посылает и кофию, и чаю, и денег. Иногда эти
деньги идут действительно на домашние надобности, а иногда расходуются здесь
же, в Питере на пропой... Решительного и твердого характера хозяева порою
отказывают в этих жадных поборах, но это делу не помогает. Из дома от
родителей девочки приходит письмо: "от этих хозяев сойди - тетка тебе
приищет лучшее место". Является какая-то присыльная тетка. Это почти всегда
бывает бойкая, на все искусившаяся в городе бабенка, которая сейчас готова
что хотите устроить. Она уводит девочку от честных хозяев, и "ставит" ее по
своему усмотрению, основанному всего чаще на очень низких соображениях и
расчетах. После теткиного устройства девочка начинает присылать деньги
легче. Родители рады - приемлют, благодарят и повторяют увещевание: "веди
себя честно". Это они считают за добродетельную формальность... И девочка
скоро тоже начинает относиться к этому только с формальной стороны. Она
знает, что достать столько денег, сколько родные у нее просят, и при этом
"вести себя честно" - нельзя. У нее в голове сложился простой вывод,
что родители ее - не малолетки и что они без сомнения знают и понимают, как
молодая девушка может получать деньги более того, что она может заработать.
Отсюда другой вывод: стало быть, они не гнушаются тем, как она добыла
деньги, а даже как бы "благословляют" ее на это. Только "присылай". Это
нужно. "Я посылаю вам, - писала одна девочка, - а вы, родители, - вы за меня
Богу отмолите"...
Бога она еще боится, но религии, в смысле правил жизни, у нее нет.
Что же касается слов насчет "честного поведения" - то это одна старая
погудка...
Девочка пошла доставать и посылать все более и более. Но недолго она будет
посылать: скоро, даже чересчур скоро неправильная жизнь притупит в ней все
те нежные чувства, которым она повиновалась, отсылая в семью все, что могла
добыть. В душе несчастной развивается суетная страсть к нарядам и глухое, но
очень понятное негодование на домашнее попрошайничество. Одно воспоминание
об этой родственной жадности, которая навела девочку на первую мысль о том,
чтобы разнообразить свои средства к добыче денег, - как ножом колет ее в
сердце;
Другие известные произведения этого автора: |
