Справедливый человек

Я много раз слышал и не однажды читал, что он "исчез", - "справедливый
человек" исчез, и исчез не только совершенно без следа, но даже нет и
надежды снова отыскать его в России. Это было тяжело, и в то же время не
хотелось этому верить. Может быть, дело зависит много от самих тех, кто
ищет и не умеет найти "справедливою человека"... Мне припоминался старый
водевиль "Спокойная ночь в Щербаковом переулке". Там, я помню, был куплет,
что

И в Щербаковом переулке
Нашелся добрый человек.

Значит, умел же автор этой пиесы найти "доброго человека" даже в таком
маленьком и затхлом переулке, а может ли быть, чтобы не нашлось
справедливого человека во всей России? Какого рода справедливость требуется
от "справедливого человека"? Требуется, чтобы он "при виде общественной
несправедливости нашел в себе смелость и решимость во всеуслышание сказать
людям: "Вы ошибаетесь и идете по пути заблуждений: вот где справедливость".
Я цитирую это место из статьи одного публичного органа, который нет
надобности называть. Я ручаюсь за одно: что приведенные мною слова
напечатаны и что они очень многим казались глубоко верными; но я имел
против них предубеждение. Я верил, что справедливый человек еще где-то
уцелел, и я его действительно вскоре встретил. Я его видел в борьбе с целым
обществом, которое он стремился победить один и не сробел.


Это было минувшим летом. Я выехал из Петербурга с одним набожным
приятелем, который взманил меня посмотреть одно большое религиозное
торжество. Путь был не длинен и не утомителен: прохладным вечерком мы сели
в вагон в Петербурге, а на следующее утро уже были на месте. Через полчаса
мой набожный друг уже поссорился с соборным псаломщиком, который оказал ему
какую-то непочтительность, а вечером, когда мой сопутник уселся в занятом
нами номере писать в Петербург жалобу на псаломщика, я, в сопровождении
одного легконравного артиста, прибывшего сюда "читать сцены", отправился
подышать свежим воздухом и кстати посмотреть: чем здесь люди живы?


У нас в Петербурге в эти часы все порядочные люди живут, как известно,
"при садовых буфетах", и здесь оказалось то же самое, а потому мы и попали
без всяких недоразумений в общественный сад, где мой знакомый артист должен
был показывать свои таланты.
Он здесь был не новичок и знал многих, и его знали многие.
Сад, куда мы пришли, был довольно большой для провинциального города,
но более был похож на проходной бульвар. Впрочем, долевые входы в него по
случаю происходившего в этот вечер платного концерта и представления были
закрыты. Платящая публика входила только через один средний проход,
сделанный в вогнутом полукруге. У ворот помещались дощатые будочки для
продажи билетов, стояло несколько человек полицейских и несколько зевак, не
имевших возможности пройти в сад по безденежью.
Перед этим входом в сад был маленький палисадничек, - неизвестно для
чего здесь выращенный и огороженный. Он относился к саду, как передбанник к
бане.
Артист прошел на "особом праве", а я взял билет, и мы вошли в ворота
под звуки скобелевского марша, за которым следовало "ура" и опять новое
требование того же марша.
Публики было много, и вся она жалась больше на небольшой лужайке, в
одной стороне которой был деревянный ресторан, построенный в виде
языческого храма. По бокам его с одной стороны возведен дощатый летний
театр, где теперь шло представление, а потом должен был читать мой
петербургский чтец; с другой "раковина", в которой помещался военный
оркестр, исполняющий тот скобелевский марш.
Общество принадлежало, очевидно, к разнообразным слоям: были
чиновники, офицеры армейского полка, купечество и "серый народ - мещанского
звания". В более видных местах густел купец, а в отдалениях тучкой толокся
полковой писарь с особенной дамой.
Утлые столики с грязными салфетками были наставлены очень часто один
возле другого и все решительно заняты. Люди дружно производили публичное
оказательство, чем они живы. В большом спросе были чай, пиво и "проствейн".
Только в одном месте я заметил человека, который вел дело солиднее: перед
ним стояла шампанская бутылка с коньяком и чайник с кипятком для пунша.
Пустых стаканов возле него было несколько, но сидел он одиноко.
Гость этот имел замечательную наружность, которая бросалась в глаза.
Он был огромного роста, с густою черною растительностью, по которой и в
голове и в бороде уже струилась седина, и одет он был чрезвычайно вычурно,
пестро и безвкусно. На нем была цветная, синяя холщовая рубашка с высокими,
туго накрахмаленными воротничками коляской; шея небрежно повязана белым
фуляром с коричневым горошком, на плечах манчестеровый пиджак, а на груди
чрезвычайно массивная золотая цепь с бриллиантом и со множеством брелоков.
Обут он был тоже оригинально: у него на ногах были такие открытые ботинки,
что их скорее можно было принять за туфли, и между ними и панталонами
сверкали яркие красные полосы пестрых шелковых носков, точно он расчесал
себе до крови ноги.
Он сидел за самым большим столом, который помещался на самом лучшем
месте - под большою, старою липою, и, казалось, был в возбуждении.
Сопровождавший меня артист при виде этого оригинала сжал мне
потихоньку руку и заговорил:
- Ба-ба-ба! Вот неожиданность-то!
- Кто это такой?
- Это, матушка, сужект первого сорта.
- В каком смысле?
- В смысле самом любопытном. Это Мартын Иваныч - дровяник, купец,
зажиточный человек и чудак. В просторечии между своих людей именуется
"Мартын праведник", - любит всем правду сказывать. Его, как Ерша Ершовича,
по всем русским рекам и морям знают. И он не без образования - Грибоедова и
Пушкина много наизусть знает, и как выпьет, так и пойдет чертить из "Горя
от ума" или из Гоголя. Да он как раз для нас и в ударе - без шляпы уже
сидит.
- Жарко сделалось.
- Нет; у него под шляпою всегда другая бутылка, на тот случай, если из
буфета больше подавать не станут.
Артист кликнул мимо пробегавшего лакея и спросил:
- У Мартына Ивановича под шляпой есть бутылка?
- Как же-с... прикрыта.
- Ну, значит, готов, и скоро будет представление какой-нибудь самой
неожиданной и самой высокой справедливости! - Надо с ним повидаться.
Артист направился к Мартыну Ивановичу, а я побрел за ним и невдали
наблюдал их встречу.


Артист остановился перед Мартыном и, сняв шляпу, с улыбкой молвил:
- Вашей справедливости почет.
Мартын Иванович в ответ на это протянул ему руку и, сразу бросив его
на смежный пустой стул, отвечал:
- "Прошу, - сказал Собакевич".
- А я не хочу, - проговорил мой приятель, но в эту минуту перед ним
уже стоял стакан пуншу, и Мартын опять повторил ту же присказку:
- "Прошу, - сказал Собакевич".
- Нет, право я не могу, - мне сейчас надо читать.
Мартын выплеснул пунш на землю и привел какую-то ноздревскую фразу.
Мне это не нравилось: я понял, почему все бежали от этого антика.
Оригинал действительно был оригинален, но только мне казалось, что в нем
сидит не один Собакевич, а и Константин Костанджогло, который рыбью шелуху
варит. Только Костанджогло теперь подпил и с непривычки еще противнее хает
весь свет. Он заговорил, что "все у нас подлецы"; и когда публика опять
потребовала скобелевский марш, вдруг беспричинно встал и зашикал.
- Чего это он? - спросил я отошедшего от него приятеля.
- Переложил немножко справедливости. А впрочем, пора в театр.
Я ушел с приятелем и приютился у него в уборной. Пели, читали и опять
вышли в сад.
Спектакль был кончен. Публика значительно редела и, расходясь, еще
требовала скобелевский марш. Мы без затруднения нашли столик, но по счастию
или по несчастию попались опять "visaвидом" с нашим Мартыном Ивановичем.