→ → Лесков Николай → Железная воля
Мы во всю мочь спорили, очень сильно напирая на то, что у немцев
железная воля, а у нас ее нет - и что потому нам, слабовольным людям, с
немцами опасно спорить - и едва ли можно справиться. Словом, мы вели спор,
самый в наше время обыкновенный и, признаться сказать, довольно скучный,
но неотвязный.
Из всех из нас один только старик Федор Афанасьевич Вочнев не приставал
к этому спору, а преспокойно занимался разливанием чая; но когда чай был
разлит и мы разобрали свои стаканы, Вочнев молвил:
- Слушал я, слушал, господа, про что вы толкуете, и вижу, что просто вы
из пустого в порожнее перепускаете. Ну, положим, что у господ немцев есть
хорошая, твердая воля, а у нас она похрамывает, - все это правда, но
все-таки в отчаяние-то отчего тут приходить? ровно не от чего.
- Как не от чего? и мы и они чувствуем, что у нас с ними непременно
будет столкновение.
- Ну что же такое, если и будет?
- Они нас вздуют.
- Ну, как же!
- Да разумеется, вздуют.
- Полноте, пожалуйста: не так-то это просто нас вздуть.
- А отчего же не просто: не на союзы ли вы надеетесь? - Кроме авоськи с
небоськой, батюшка мой, не найдется союзов.
- Пускай и так, - только опять: зачем же так пренебрегать авоськой с
небоськой? Нехорошо, воля ваша, нехорошо. Во-первых, они очень добрые и
теплые русские ребята, способные кинуться, когда надобно, и в огонь и в
воду, а это чего-нибудь да стоит в наше практическое время.
- Да, только не в деле с немцами.
- Нет-с: именно в деле с немцем, который без расчета шагу не ступит и,
как говорят, без инструмента с кровати не свалится; а во-вторых, не
слишком ли вы много уже придаете значения воле и расчетам? Мне при этом
всегда вспоминаются довольно циничные, но справедливые слова одного
русского генерала, который говорил про немцев: какая беда, что они умно
рассчитывают, а мы им такую глупость подведем, что они и рта разинуть не
успеют, чтобы понять ее. И впрямь, господа; нельзя же совсем на это не
понадеяться.
- Это на глупость-то?
- Да, зовите, пожалуй, глупостью, а пожалуй, и удалью молодого и
свежего народа.
- Ну, батюшка, это мы уже слышали: надоела уже нам эта сказка про
свежесть и тысячелетнюю молодость.
- Что же? и вы мне тоже ужасно надоели с этим немецким железом: и
железный-то у них граф (*1), и железная-то у них воля, и поедят-то они нас
поедом. Тпфу ты, чтобы им скорей все это насквозь прошло! Да что это вы,
господа, совсем ума, что ли, рехнулись? Ну, железные они, так и железные,
а мы тесто простое, мягкое, сырое, непропеченное тесто, - ну, а вы бы
вспомнили, что и тесто в массе топором не разрубишь, а, пожалуй, еще и
топор там потеряешь.
- Ага, это вы насчет старинного аргумента, что, мол, мы всех шапками
закидаем?
- Нет, я совсем не об этих аргументах. Таким похвальбам я даю так же
мало значения, как вашим страхам; а я просто говорю о природе вещей, как
видел и как знаю, что бывает при встрече немецкого железа с русским
тестом.
- Верно, какой-нибудь маленький случай, от которого сделаны очень
широкие обобщения.
- Да, случай и обобщения; а только, по правде сказать, не понимаю:
почему вы против обобщения случаев? На мой взгляд, не глупее вас был тот
англичанин, который, выслушав содержание "Мертвых душ" Гоголя, воскликнул:
"О, этот народ неодолим". - "Почему же?" - говорят. Он только удивился и
отвечал: "Да неужто кто-нибудь может надеяться победить такой народ, из
которого мог произойти такой подлец, как Чичиков".
Мы невольно засмеялись и заметили Вочневу, что он, однако, престранно
хвалит своих земляков, но он опять сделал косую мину и отвечал:
- Извините меня, вы все стали такая не свободная направленская узость,
что с вами живому человеку даже очень трудно говорить. Я вам простое дело
рассказываю, а вы сейчас уже искать общий вывод и направление. Пора бы вам
начать отвыкать от этой гадости, а учиться брать дело просто; я не хвалю
моих земляков и не порицаю их, а только говорю вам, что они себя отстоят,
- и умом ли, глупостью ли, в обиду не дадутся; а если вам непонятно и
интересно, как подобные вещи случаются, то я, пожалуй, вам что-нибудь и
расскажу про железную волю.
- А не длинно это, Федор Афанасьич?
- Н-нет! не длинно; это совсем маленькая история, которую как начнем,
так и покончим за чаем.
- А если маленькая, так валяйте; маленькую историю можно и про немца
слушать.
- Сидеть же смирно - история начинается.
- Вскоре после Крымской войны (*2) (я не виноват, господа, что у нас
все новые истории восходят своими началами к этому времени) я заразился
модною тогда ересью, за которую не раз осуждал себя впоследствии, то есть
я бросил довольно удачно начатую казенную службу и пошел служить в одну из
вновь образованных в то время торговых компании. Она теперь давно уже
лопнула, и память о ней погибла даже без шума. Частною службою я надеялся
достать себе "честные" средства для существования и независимости от
прихоти начальства и неожиданностей, висящих над каждым служащим человеком
по известному пункту, на основании которого он может быть уволен без
объяснения. Словом, я думал, что вырвался на свободу, как будто свобода
так и начинается за воротами казенного здания; но не в этом дело.
Хозяева дела, при котором я пристроился, были англичане: их было двое,
оба они были женаты, имели довольно большие семейства и играли один на
флейте, а другой на виолончели. Они были люди очень добрые и оба довольно
практические. Последнее я заключаю потому, что, основательно разорившись
на своих предприятиях, они поняли, что Россия имеет свои особенности, с
которыми нельзя не считаться. Тогда они взялись за дело на простой русский
лад и снова разбогатели чисто по-английски. Но в то время, с которого
начинается мой рассказ, они еще были люди неопытные, или, как у нас
говорят, "сырые", и затрачивали привезенные сюда капиталы с глупейшею
самоуверенностию.
Операции у нас были большие и очень сложные: мы и землю пахали, и
свекловицу сеяли, и устраивались варить сахар и гнать спирт, пилить доски,
колоть клепку, делать селитру и вырезать паркеты - словом, хотели
эксплуатировать все, к чему край представлял какие-либо удобства. За все
это мы взялись сразу, и работа у нас кипела: мы рыли землю, клали каменные
стены, выводили монументальные трубы и набирали людей всякого сорта,
впрочем, все более по преимуществу из иностранцев. Из русских высшего, по
экономическому значению, ранга только и был один я - и то потому, что в
числе моих обязанностей было хождение по делам, в чем я, разумеется, был
сведущее иностранцев. Зато иностранцы составили у нас целую колонию;
хозяева настроили нам довольно однообразные, но весьма красивые и удобные
флигеля, и мы сели в этих коттеджах вокруг огромного старинного барского
дома, в котором разместились сами принципалы.
Дом, построенный с разными причудами, был так велик и поместителен, что
в нем могли свободно и со всякими удобствами расположиться даже два
английские семейства. Над домом вверху, в полукруглом куполе была Эолова
арфа (*3), с которой, впрочем, давно были сорваны струны, а внизу под этим
самым куполом - огромнейший концертный зал, где отличались в прежнее время
крепостные музыканты и певчие, распроданные поодиночке прежним владельцем
в то время, когда слухи об эмансипации стали казаться вероятными. Мои
господа, англичане, давали в этом зале квартеты из Гайдена (*4), на
которые в качестве публики собирали всех служащих, не исключая нарядчиков,
конторщиков и счетчиков.
Делалось это в целях "облагорожения вкуса", но только цель эта мало
достигалась, потому что классические квартеты Гайдена простолюдинам не
нравились и даже нагоняли на них тоску. Мне они откровенно жаловались, что
"им нет хуже, как эту гадину слушать", но тем не менее эту "гадину" они
все-таки слушали, пока всем нам не была послана судьбою другая, более
веселая забава,
Рейтинг произведения:
5 из 5
5 из 5
Железная воля
1
Мы во всю мочь спорили, очень сильно напирая на то, что у немцев
железная воля, а у нас ее нет - и что потому нам, слабовольным людям, с
немцами опасно спорить - и едва ли можно справиться. Словом, мы вели спор,
самый в наше время обыкновенный и, признаться сказать, довольно скучный,
но неотвязный.
Из всех из нас один только старик Федор Афанасьевич Вочнев не приставал
к этому спору, а преспокойно занимался разливанием чая; но когда чай был
разлит и мы разобрали свои стаканы, Вочнев молвил:
- Слушал я, слушал, господа, про что вы толкуете, и вижу, что просто вы
из пустого в порожнее перепускаете. Ну, положим, что у господ немцев есть
хорошая, твердая воля, а у нас она похрамывает, - все это правда, но
все-таки в отчаяние-то отчего тут приходить? ровно не от чего.
- Как не от чего? и мы и они чувствуем, что у нас с ними непременно
будет столкновение.
- Ну что же такое, если и будет?
- Они нас вздуют.
- Ну, как же!
- Да разумеется, вздуют.
- Полноте, пожалуйста: не так-то это просто нас вздуть.
- А отчего же не просто: не на союзы ли вы надеетесь? - Кроме авоськи с
небоськой, батюшка мой, не найдется союзов.
- Пускай и так, - только опять: зачем же так пренебрегать авоськой с
небоськой? Нехорошо, воля ваша, нехорошо. Во-первых, они очень добрые и
теплые русские ребята, способные кинуться, когда надобно, и в огонь и в
воду, а это чего-нибудь да стоит в наше практическое время.
- Да, только не в деле с немцами.
- Нет-с: именно в деле с немцем, который без расчета шагу не ступит и,
как говорят, без инструмента с кровати не свалится; а во-вторых, не
слишком ли вы много уже придаете значения воле и расчетам? Мне при этом
всегда вспоминаются довольно циничные, но справедливые слова одного
русского генерала, который говорил про немцев: какая беда, что они умно
рассчитывают, а мы им такую глупость подведем, что они и рта разинуть не
успеют, чтобы понять ее. И впрямь, господа; нельзя же совсем на это не
понадеяться.
- Это на глупость-то?
- Да, зовите, пожалуй, глупостью, а пожалуй, и удалью молодого и
свежего народа.
- Ну, батюшка, это мы уже слышали: надоела уже нам эта сказка про
свежесть и тысячелетнюю молодость.
- Что же? и вы мне тоже ужасно надоели с этим немецким железом: и
железный-то у них граф (*1), и железная-то у них воля, и поедят-то они нас
поедом. Тпфу ты, чтобы им скорей все это насквозь прошло! Да что это вы,
господа, совсем ума, что ли, рехнулись? Ну, железные они, так и железные,
а мы тесто простое, мягкое, сырое, непропеченное тесто, - ну, а вы бы
вспомнили, что и тесто в массе топором не разрубишь, а, пожалуй, еще и
топор там потеряешь.
- Ага, это вы насчет старинного аргумента, что, мол, мы всех шапками
закидаем?
- Нет, я совсем не об этих аргументах. Таким похвальбам я даю так же
мало значения, как вашим страхам; а я просто говорю о природе вещей, как
видел и как знаю, что бывает при встрече немецкого железа с русским
тестом.
- Верно, какой-нибудь маленький случай, от которого сделаны очень
широкие обобщения.
- Да, случай и обобщения; а только, по правде сказать, не понимаю:
почему вы против обобщения случаев? На мой взгляд, не глупее вас был тот
англичанин, который, выслушав содержание "Мертвых душ" Гоголя, воскликнул:
"О, этот народ неодолим". - "Почему же?" - говорят. Он только удивился и
отвечал: "Да неужто кто-нибудь может надеяться победить такой народ, из
которого мог произойти такой подлец, как Чичиков".
Мы невольно засмеялись и заметили Вочневу, что он, однако, престранно
хвалит своих земляков, но он опять сделал косую мину и отвечал:
- Извините меня, вы все стали такая не свободная направленская узость,
что с вами живому человеку даже очень трудно говорить. Я вам простое дело
рассказываю, а вы сейчас уже искать общий вывод и направление. Пора бы вам
начать отвыкать от этой гадости, а учиться брать дело просто; я не хвалю
моих земляков и не порицаю их, а только говорю вам, что они себя отстоят,
- и умом ли, глупостью ли, в обиду не дадутся; а если вам непонятно и
интересно, как подобные вещи случаются, то я, пожалуй, вам что-нибудь и
расскажу про железную волю.
- А не длинно это, Федор Афанасьич?
- Н-нет! не длинно; это совсем маленькая история, которую как начнем,
так и покончим за чаем.
- А если маленькая, так валяйте; маленькую историю можно и про немца
слушать.
- Сидеть же смирно - история начинается.
- Вскоре после Крымской войны (*2) (я не виноват, господа, что у нас
все новые истории восходят своими началами к этому времени) я заразился
модною тогда ересью, за которую не раз осуждал себя впоследствии, то есть
я бросил довольно удачно начатую казенную службу и пошел служить в одну из
вновь образованных в то время торговых компании. Она теперь давно уже
лопнула, и память о ней погибла даже без шума. Частною службою я надеялся
достать себе "честные" средства для существования и независимости от
прихоти начальства и неожиданностей, висящих над каждым служащим человеком
по известному пункту, на основании которого он может быть уволен без
объяснения. Словом, я думал, что вырвался на свободу, как будто свобода
так и начинается за воротами казенного здания; но не в этом дело.
Хозяева дела, при котором я пристроился, были англичане: их было двое,
оба они были женаты, имели довольно большие семейства и играли один на
флейте, а другой на виолончели. Они были люди очень добрые и оба довольно
практические. Последнее я заключаю потому, что, основательно разорившись
на своих предприятиях, они поняли, что Россия имеет свои особенности, с
которыми нельзя не считаться. Тогда они взялись за дело на простой русский
лад и снова разбогатели чисто по-английски. Но в то время, с которого
начинается мой рассказ, они еще были люди неопытные, или, как у нас
говорят, "сырые", и затрачивали привезенные сюда капиталы с глупейшею
самоуверенностию.
Операции у нас были большие и очень сложные: мы и землю пахали, и
свекловицу сеяли, и устраивались варить сахар и гнать спирт, пилить доски,
колоть клепку, делать селитру и вырезать паркеты - словом, хотели
эксплуатировать все, к чему край представлял какие-либо удобства. За все
это мы взялись сразу, и работа у нас кипела: мы рыли землю, клали каменные
стены, выводили монументальные трубы и набирали людей всякого сорта,
впрочем, все более по преимуществу из иностранцев. Из русских высшего, по
экономическому значению, ранга только и был один я - и то потому, что в
числе моих обязанностей было хождение по делам, в чем я, разумеется, был
сведущее иностранцев. Зато иностранцы составили у нас целую колонию;
хозяева настроили нам довольно однообразные, но весьма красивые и удобные
флигеля, и мы сели в этих коттеджах вокруг огромного старинного барского
дома, в котором разместились сами принципалы.
Дом, построенный с разными причудами, был так велик и поместителен, что
в нем могли свободно и со всякими удобствами расположиться даже два
английские семейства. Над домом вверху, в полукруглом куполе была Эолова
арфа (*3), с которой, впрочем, давно были сорваны струны, а внизу под этим
самым куполом - огромнейший концертный зал, где отличались в прежнее время
крепостные музыканты и певчие, распроданные поодиночке прежним владельцем
в то время, когда слухи об эмансипации стали казаться вероятными. Мои
господа, англичане, давали в этом зале квартеты из Гайдена (*4), на
которые в качестве публики собирали всех служащих, не исключая нарядчиков,
конторщиков и счетчиков.
Делалось это в целях "облагорожения вкуса", но только цель эта мало
достигалась, потому что классические квартеты Гайдена простолюдинам не
нравились и даже нагоняли на них тоску. Мне они откровенно жаловались, что
"им нет хуже, как эту гадину слушать", но тем не менее эту "гадину" они
все-таки слушали, пока всем нам не была послана судьбою другая, более
веселая забава,
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Лев старца Герасима
2. Совместители
3. Невинный Пруденций
4. Пугало
5. О русской иконописи
6. Неразменный рубль
7. Гора
8. Архиерейские объезды
9. Старый гений
10. Умершее сословие
Лесков Николай
1. Лев старца Герасима
2. Совместители
3. Невинный Пруденций
4. Пугало
5. О русской иконописи
6. Неразменный рубль
7. Гора
8. Архиерейские объезды
9. Старый гений
10. Умершее сословие
