а сам
захватил с собою два паспорта и запрятал их под платье. Тесть и жена
заметили это и полюбопытствовали, что это за листы, а Баранщиков солгал им,
что "это русские деньги, которые он хочет разменять". Потом он явился к
визирю и получил от него похвалу и 60 левков (36 р.) жалованья; а к тестю и
к жене назад уже не вернулся.

XIV

Вместо того, чтобы возвратиться домой, Баранщиков пошёл со смотра в
Галату к знакомому греку Спиридону, у которого переоделся в бедный греческий
костюм, и оставил Спиридону турецкую чалму, красные сапоги, кушак, кинжал и
два пистолета. Очевидно, что этому греку он все тестевы вещи продал, а
деньгам нашёл употребление, "как свойственно русскому человеку", и затем, 29
июня 1765 года, он отправился в своё отечество, "презирая все мучения, даже
и самую смерть, если случится, что пойман будет".
Через пять недель, а именно четвертого августа, Баранщиков был уже на
Дунае и встретил тут запорожских казаков. Они его приветили, и он проживал у
них некоторое время, в разных домах, "у кого дни два, три и четыре".
Запорожцы оставляли его у себя совсем, но Баранщиков не захотел
якшаться с такими буйными и непокорными перед властью людьми, а наоборот, он
ещё им внушал, чтобы они покорились и вернулись в Россию. Но огрубевшие
казаки его не послушались и отвечали: "что мы там (в России) позабыли? Поди
туда ты, если хочешь, а мы не хотим, да и ты пойдешь, добра не найдешь" (62
стр.).
Разумеется, запорожцы не сбили Баранщикова и не уклонили его от
предначертанного им себе пути: он ушёл от них и, питаясь подаянием, прошёл
через Молдавию и через Польшу и пришёл наконец в Васильковский форпост.
Здесь с него русские сейчас же сняли допрос, а паспорты отобрали и отослали
его в киевское наместническое правление.
Из киевского наместничества Баранщиков получил указ, чтобы явиться в
Нижнем Новгороде властям, причём правитель киевского наместничества
генерал-поручик и кавалер Ширков отнёсся к Баранщикову очень милостиво,
пожаловал ему пять рублей на дорогу, а два паспорта отправил по почте в
нижегородское наместническое правление. Баранщиков же пошёл через города
Нежин, Глухов, Севск, Орёл, Белев, Калугу, Москву, Владимир и Муром и везде
рассказывал свою "скаску" и находил охотников её слушать, после чего его
кое-как вознаграждали за его злострадания.
Наконец, 23 февраля 1786 г. Баранщиков, после семи лет отсутствия,
вступил в Нижний Новгород, где положение его представляло большие
осложнения, так как Баранщикову дело шло не только о том, чтобы здесь
водвориться, но чтобы ему сбросили с костей все его долги... Да, он хотел,
чтобы с него не взыскивали ни старых долгов, ни податных недоимок, ни денег
за кожевенный товар, который он взял в долг и не привёз за него из Ростова
никакой выручки.
Надо было сделать так, чтобы всё это ему было "прощено", и он на это
надеялся, и в этом-то случае ему и должна была сослужить службу та "скаска",
которую он о себе расскажет. Но мы увидим, как это различно действовало на
тех, кто может прощать, и на тех, которым надо платить за прощенника.

XV

Нищенствовавшая семь лет в Нижнем жена Баранщикова не узнала своего
мужа, так как он был "бритый и в странном платье". Он должен был рассказать
своей Пенелопе бывшие с ним приключения, на первый случай, может быть,
умолчав только об Ахмедуде. Тогда жена поверила, что это её пропадавший муж,
и "обрадовалась". Дом и всё хозяйство Баранщиков нашёл в полном разорении и
узнал, что семья его уже давно нищенствует, чего как будто он не ожидал,
покинув их без всего и на произвол судьбы. Но всего хуже было то, что
Баранщиков многим здесь должен, и что нижегородцам не заговоришь зубы, как
он заговаривал их доверчивым туркам, а иногда и грекам. Баранщиков
сообразил, что самое надёжное, на что он теперь может рассчитывать, - это
найти благоволение у начальства и самое лучшее иметь на своей стороне
высшего администратора в крае.
Генерал-губернатором в Нижнем о ту пору был генерал-поручик Иван
Михайлович Ребиндер, который слыл за человека очень доброго, но очень
недалёкого. Баранщиков сейчас же ему явился и обошёл его не хуже, чем
турецкого пашу.
Ребиндер, выслушав скаску Баранщикова о его странствованиях и
несчастных приключениях, не разобрал, сколько тут лжи и сколько непохвальных
поступков есть в правде, и пожаловал проходимцу 15 рублей да сказал ему: "я
тебе во всём помощником буду, но не знаю, как гражданское общество в
рассуждении за шесть лет податей службы и тягости с тобой поступит; ты
прочитай нового городового положения статью 7, я городовому магистрату
приказать платить за тебя не могу" (66 и 67 стр.).
Это Баранщикову не понравилось: он был того мнения, что
генерал-губернатор может всем и всё приказать, и именно того только и хотел,
чтобы подати за него заплатили миром, а частные долги простили ему. С
"законом же положений гражданского общества" он не хотел и справляться. Раз,
что генерал-губернатор толкует свои права так ограниченно, Баранщикову
нечего копаться в законах, а лучше прямо искать сочувствия и снисхождения у
граждан Нижнего Новгорода, которые его знали и помнили, и платили за него
его недоимки.
Но граждане совсем "не вняли голосу человеколюбия" и, несмотря на то,
что Баранщиков показал им себя всего испещрённого разными штемпелями и
клеймами, а потом стоя перед членами магистрата, вдруг залопотал на каком-то
никому непонятном языке, они объявили его бродягою и предъявили к нему от
общества платёжные требования. Нижегородцы насчитали на него за шесть лет
бродяжничества 120 рублей гильдейных, а как Баранщиков денег этих заплатить
не хотел, то они его посадили в тюрьму.
Добродушный Ребиндер оказал было в защиту Баранщикова какое-то
давление, и бродягу за общественную недоимку из-под ареста выпустили, но
сейчас же на него были предъявлены от частных лиц счёты и векселя более чем
на 230 рублей, и Баранщикова, по требованию этих кредиторов, опять посадили
под стражу.
Тут он увидал разницу между неверными турками и своими единоверными
нижегородцами и сразу понял, что ему от этих не отвертеться; сразу же, в
удовлетворение его долгов кредиторам, был продан с торгов его дом, который
был так ничтожен, что пошёл всего за 45 рублей. После этого Баранщиков был
на время выпущен из тюрьмы, но теперь семья его лишилась даже приюта,
которого у неё не отнимали, пока отец странствовал, ел кашу, служил в
янычарах и, опротивев одной жене, подумывал взять себе ещё одну, новую.
Но и этого мало: Баранщиков надеялся, что теперь, когда дом его уже
продали, сам он, как ничего более не имеющий и вполне несостоятельный
должник, останется на свободе. Тогда он опять куда-нибудь сойдёт и
что-нибудь для себя промыслит; но и это вышло не так: к ужасу Баранщикова,
нижегородцы измыслили для него страшное дело. Так как Баранщиков был ещё не
стар и притом здоров, то магистрат рассудил что ему не для чего болтаться
без дела, и постановил - "взять Баранщикова и за неуплату остальных 305
рублей (185 долговых и 120 гильдейных) отослать его в казённую работу на
соляные варницы в г. Балахну по 24 рубля на год" (68 стр.).
Вот когда Баранщиков вспомянул предсказание, которое ему делали
зарубежные запорожцы, которых он хотел исправить, звал возвратиться в
Россию, а они ему отвечали: "иди сам, а когда и пойдёшь, то добра не
найдёшь..." Вот оно всё это теперь и сбывалося!.. Что ещё могло быть хуже,
как попасть из кофишенков да в соляные варницы с отработкою по двадцать
четыре рубля в год! За триста пять рублей ему там пришлось бы провести лет
семь...
От этого он непременно хотел увернуться, а как генерал-губернатор
наблюдает законы и не требует своею властью их нарушения, то Баранщиков в
крайнем отчаянии обратился к вере и к её представителям.