XVI

Баранщиков бросился искать помощи у нижегородского духовенства,
которое, по его мнению, могло его защитить и даже обязано было задержать его
высылку в Балахну, потому что его следовало ещё исправить, как потурченного.
Он хотел говеть и исповедаться во всём на духу и получить прощение в своих
грехах; но русское духовенство совсем не было так великодушно, как
греческое, которое враз исправило его в Иерусалиме и приштемпелевало.
Нижегородские священники или были неопытны в этой практике, или же держали
сторону общества, и совсем не захотели принимать Баранщикова на исповедь,
потому что он был обрезан и жил с женою в магометанском законе. Но всё-таки
по этому поводу возник вопрос, а пока об этом рассуждали, отправка
Баранщикова в Балахну, на соляные варницы, замедлилась, а ему это и было
нужно.
Священники отослали его к нижегородскому архиерею, который выслушал его
милостиво, но вопроса о причащении его не решил и, в свою очередь,
препроводил Баранщикова к митрополиту новгородскому и с.-петербургскому
Гавриилу.
Вот это Баранщикову и было нужно: он того и хотел, чтобы попасть в
столицу, где он надеялся найти жалостливых покровителей, через которых может
довести своё дело до самой Екатерины. Повели нашего странника в Петербург и
представили его там Гавриилу.
Митрополит Гавриил (Петров) был муж "острый и резонабельный". Так по
крайней мере аттестовала его Екатерина II, посвятившая ему книжку о
Велизарии с такими словами, что он "добродетелью с Велизарием сходен".
Митрополит, сходный с Велизарием, действовал в духе времени и без
затруднения разрешил сомнение нижегородского духовенства: он велел
Баранщикова в Петербурге отъисповедовать и причастить. Таким образом
Баранщиков, воссоединённый уже с православием благодатию священников
греческих, теперь был закреплён в этом русскою благодатию и получил в этом
доказательство, удостоверявшее, что в столице самые высшие особы светского и
духовного чина приняли его сторону и отнеслись к нему совсем не так, как
нижегородская серость.
В удостоверение означенных счастливых событий, Баранщиков выправил себе
из с.-петербургской духовной консистории "билет" и, под защитою этого
документа, вернулся обратно в Нижний. Теперь он был уже не "отурченок", а
чистый православный христианин и притом человек известный многим вельможам
Екатерины. После этого можно было надеяться, что нижегородцы уже не посмеют
теперь выбирать с него свои долги и не погонят его в Балахну на варницы, но
нижегородцы ничем этим не прельстились: они продолжали видеть в Баранщикове
"бродягу", за которого другие рабочие люди должны платить подати, да ещё
терпеть его мошеннические обманы, и потому они остались непреклонными и
опять приступили с своими требованиями, чтобы послать его в Балахну на
варницы. Баранщиков этого никак не ожидал и очень удивился, как простые
купцы и мещане смеют умышлять над ним этакую грубость! Теперь он уже не
робел, как было до представления его митрополиту, а писал в негодующем тоне:

"Как! Это то самое общество, которое, по призыву Минина-Сухорукова, готово
было заложить жён и детей и охотно вверило Минину свои имения, чтобы он с
Пожарским "очистил Москву от поляков"?" (72 стр.). И вот это, оно-то самое
общество, "не следуя ни примеру благотворительного купца Кузьмы Сухорукова,
ни указу её императорского величества о банкрутах и проторговавшихся
купцах", беспокоит его, Баранщикова, который "остаётся по претерпении
злоключений и несчастий в Америке, Азии и Европе, и в своём отечестве" (72
стр.).
Ну, так он им себя покажет!
Баранщиков составил о себе "скаску" и отпечатал её в Петербурге
книжкою, из которой мы и взяли большинство поданных им о себе сведений.
Книжка вышла в 1787 году, и издание её сделано для тогдашнего времени очень
опрятное и должно было стоить значительных денег. Следовательно, у
Баранщикова были какие-то состоятельные друзья, которые помогали ему издать
его глупую и лживую "скаску", вместо того, чтобы заплатить его долги тем
людям, которых он разорил своим беспутством.
Знатные лица и самый пошлый проныра и плут, проштемпелеванный всякими
знаками во свидетельство его измен вере, объединяются в одном действе, лишь
бы создать положение "наперекор" "положению закона гражданского".
Это говорит много.

XVII

Литературная выходка Баранщикова до сей поры не обратила на себя
внимания исторических обозревателей нашей письменности, а она этого стоит,
ибо это едва ли не верный опыт "импонировать" обществу посредством печати. В
то же время это есть и первый опыт шантажа книгою. Во всяком случае, скаска
Баранщикова представляет собою очень характерное явление, которое
показывает, как русское общество выросло за сто лет со времени скаски,
поданной Мошкиным царю Михаилу, а в симпатиях к бродягам и в недружелюбии к
"положениям закона гражданского" не изменилось. По существу и по целям
составления, обе показанные скаски совершенно одинаковы: та же манера
бедниться, канючить и выставлять на вид свою удаль, хвалить верность,
благочестие и свои страдания. Даже необдуманность и неискусство в сочинении,
и согласование очевидной лжи с такою действительностью, которой бы надо
стыдиться и промолчать о ней хоть из скромности, - всё одно и то же, как в
"скаске", поданной Мошкиным в 1643 году, так и в "скаске" Баранщикова,
напечатанной в 1787 году. Баранщиков точно так же лжёт о том, как он
неумышленно съехал в Ростов с чужим товаром и попал ненароком на датский
корабль в Кронштадте, а потом не знает для чего сам себя клеймил то
христианскими символами, то мусульманскими, и наконец сделался кофишенком у
турка и занимал общество своим обжорством, а потом плутовал, обирал турок и
обокрал тестя и ушёл, и паки восприял свою веру, и тем спасся, и долгов не
заплатил, и не попал на варницы...
Нравственное достоинство обоих этих памятников бродяжной письменности
одинаково, но изучения "быта чужих стран" у Баранщикова уже больше, чем у
Мошкина, и манера описаний у Баранщикова художественнее и вероподобнее. У
Мошкина нет ни одной такой бесстыжей, но яркой подробности, как поедание
каши с тюленьим жиром или негодование молодой Ахмедуды на мужнино
неряшество. Тут свои и чужие люди являются в положениях очень живых и
удобных для сравнения, чего нет в скаске Мошкина, но кроме того скаска
Баранщикова гораздо определительнее скаски Мошкина показывает, к каким
занятиям иностранцы употребляли у себя тех русских людей, которые к ним
приставали. Мошкин только хвалился, что его манили, но он ещё не знал, к
чему бы его с товарищами приставили, а Баранщиков уже испытал всё это на
деле и убедился, что русскими помыкали, и они даже у турок употреблялись
только на самые простые услуги. Даже и в азиатском Вифлееме Баранщиков не
мог показать ничего умнее, как только ел страшное количество каши с
ворванью... Очевидно, что и Мошкину с товарищами выпало бы что-нибудь не
лучше этого, но он, как человек необразованный, почитал себя за что-то очень
редкостное и драгоценное, или же он прямо хвастал в надежде, что слушатели
его скаски ещё невежественнее, чем он сам, и не сумеют его хвастни отличить
от истины. На этом его холопью душу можно понять и простить, но как быть с
газетою, которая распространяла и нахваливала эту надутую и вредную ложь в
конце XIX века?.. Газета не могла же не знать, что люди, писавшие скаски,
всегда хвастали, и что трудолюбивые люди в народе обыкновенно понимали их,
как бродяг, и их бродяжным скаскам не верили, чему и служит живым
доказательством отношение нижегородских граждан к "скаске", поданной в 1793
году мещанином Баранщиковым. Газета, без сомнения, могла найти надобность в
воспроизведении "скаски" Мошкина, как любопытного документа, но для чего же
она стала уверять читателей в том,