что эта скаска представляет "достоверный
источник" и что такие неосновательные лгуны и хвастуны должны, будто бы,
представлять собою "предприимчивость, бескорыстие и патриотизм русских
людей"?..
Пусть сохранит господь всякую страну от таких патриотов и... от такой
печати, которая их хвалит!

XVIII

Вместо того, чтобы уверять общество в столь явном и очевидном вздоре и
такими уверениями портить понятие людей о бескорыстии и патриотизме,
влиятельная газета поступила бы гораздо лучше, если бы, при большом изобилии
её средств, она произвела сравнения "скаски" 1643 года с "скаскою" 1793
года, которая сделалась известною раньше мошкинской скаски. В этом сравнении
газета, без сомнения, могла бы указать своим многочисленным читателям
интересное сходство, и ещё более интересную разницу в подходах к тому, как
получить "жалованье чем господь известит". И все бы видели, как наивен был
Мошкин, который составлял свою "скаску" в 1643 году только с тем, чтобы
действовать непосредственно на жалобливость царя Михаила, и как дальше метил
и шире захватывал уже Баранщиков, живший столетием позже; дрянной человек
задумал взять себе в помогу печать и, издав книгу, обмануть ею всё русское
общество и особенно властных людей, которые находили удовольствие помочь ему
идти "наперекор положения закона гражданского".
Таким раскрытием правды понятия читателей были бы направлены к тому,
чтобы уважать лучшее, а не худшее, - именно трудолюбие земледельцев, а не
попрошайничество бродяг, которые указывали пример другим, как уклоняться от
исполнения общественных обязанностей, взваливая их на скромных и
трудолюбивых людей, не освобождаемых от исполнения всех "положений закона
гражданского". А такие люди стоят самого тёплого участия, которое
просвещённая и честная печать должна и привлекать к ним.
А что потворства проискам проходимцев со стороны печати не только
увеличивают наглость и дерзость людей этого сорта, но даже прямо накликают
их в страну на её стыд и несчастие - мы это покажем из наступающего третьего
очерка, герой которого протрубил о себе скаску через лейб-газету и тем
приуготовил себе успех, какого не мог бы ожидать никакой иной штукарь, не
заручившийся союзничеством с газетчиком.

XIX

Появление Ашинова и вся его блестящая и быстрая карьера в России с
трескучим финалом в Обоке есть дело вчерашнего дня, но, тем не менее, всё
это, однако, настоящая "скаска".
Несмотря на то, что Баранщиков появился сто лет после Мошкина, а Ашинов
сто лет после Баранщикова, они все трое, по духу и доблестям, люди одного и
того же сорта, но в похождениях каждого из них дух времени отражается
по-своему и заставляет их избирать иные приёмы к тому, как добывать
"пессадоры" и "штиверы" в чужих краях, а потом у себя дома просить
"милостивое жалованье за службишку". Мошкин, Баранщиков и Ашинов все не
любят "положений закона гражданского" и идут к своим целям обходами, причём,
однако, следят за практикуемыми в данное время приёмами, и сами способны
выбирать, что подходит по времени. Мошкин в 1643 году едва голос поднимал и
канючил: "пожалуй меня холопа с товарищи" и дьяк Гавренев распоряжался над
ним "рукою властною". Пока дело дошло до того, чем этого "холопа помилуют",
Гавренев уже "пометил" наказать его за то, что принял от папы сакрамент.
Баранщиков, появившийся в конце восемнадцатого столетия, в литературный век
Екатерины II, уже начинает прямо с генерал-губернаторов и доходит до
митрополита, а своё "гражданское общество" и местное приходское духовенство
он отстраняет и постыждает, и обо всём этом подаёт уже не писаную "скаску",
которой "вся дорога от печи и до порога", а он выпускает печатную книгу и в
ней шантажирует своих общественных нижегородских людей, которые, надокучив
за него платить, сказали ему: "много вас таких бродяг!" Этот уже не боится,
что его дьяк "пометит" к ответу за "сакрамент". Несмотря на то, что
Баранщиков сделал гораздо большую вину, чем принятие католического
сакрамента, ибо он не только раз, но несколько раз принимал из-за выгод
магометанскую веру, собирал себе за это по дворам "ризки" и потом женился на
турчанке Ахмедуде и хотел взять ещё другую жену, но всё это не помешало
Баранщикову поставить себя во мнении властных особ в Петербурге так, что
"нижегородские попы и граждане ничего ему не смели сделать". Но этого ещё
мало: Баранщиков не только отверг обязанность платить свои долги и подати,
он направил в укор нижегородцев такой шантажный рожон: "Как!.. Это то самое
общество, которое, по призыву Минина-Сухорукова, готово было заложить жён и
детей и охотно вверило Минину все имения, чтобы он очистил с Пожарским
Москву от поляков" (72 стр.). Издав с чьей-то помощью дрянную книжонку в
Петербурге, бродяга Баранщиков уже издевается над обществом, озабоченным
"исполнением положений закона гражданского", и выводя себя на одну линию с
Мининым, набрасывает на общественных людей обвинение в патриотической
измене...
Попы и мещане должны были смириться и стерпеть наглости этого выжиги.
Просиявший же в конце XIX века Ашинов уже и знать не хотел о такой
среде, как попы или мещане, а он прямо протянул откуда-то свою куцапую,
бородавчатую руку Каткову и пошёл фертом.

XX

В один достопамятный день редактор Катков, находившийся в оппозиции ко
всем "положениям закона гражданского", за которые стоял ранее, возвестил в
"Московских ведомостях", что в каком-то царстве, не в нашем государстве,
совокупилась рать, состоящая из "вольных казаков", и разные державцы, а
особенно Англия манят их к себе на службу, но атаман новообретённых вольных
казаков, тоже "вольный казак Николай Иванович Ашинов", к счастью для нас,
очень любит Россию, и он удерживает своих товарищей, чтобы они не шли
служить никому, кроме нас, за что, конечно, им нужно дать жалованье. Катков
сразу же почувствовал к этому атаману симпатию и доверие, рекомендовал
России этим не манкировать, а воспользоваться названным кавалером, так как
Первое катковское заявление об этом было встречено с удивлением и
недоверием: в Петербурге думали, что "злой московский старик" что-то
юродствует. Люди говорили: "На кой нам прах ещё нужна какая-то шайка
бродячей сволочи!" Но Катков продолжал свою "лейб-агитацию" и печатал в
своей "лейб-газете" то подлинные письма сносившегося с ним Ашинова, то
сообщения о том, что могут сделать в пользу России вооружённые товарищи
этого атамана, укрывавшиеся в это время где-то не в нашем государстве в
камышах и заводях. "Вольные казаки" не знали: идти ли им за нас, или "за
англичанку", которая будто бы уже дала им заказ, что им надо для неё
сделать, и прислала человека заплатить им деньги за их службишку. Тогда
самые простые люди, имеющие понятие об устройстве европейских государств и о
быте народа, сочли всё это за совершенно пустую и глупую выдумку и знали,
что ничего такого быть не может, но Катков всё своё твердил, что вольные
казаки могут уйти у нас из рук; что они уже и деньги от англичанкиного посла
взяли, но что всё-таки их ещё можно остановить и направить к тому, чтобы они
пошли и подбили кого-то не под англичанку, а под нас.
Это становилось смешно и никто не мог понять: какую надобность может
иметь "англичанка" в том, чтобы разыскивать и нанимать к себе на службу
подобную шушеру, - не понимали и кого ещё нам надо под себя подбить? Но
тогда Катков рассерчал и объявил, что относиться к Ашинову с недостатком
доверия есть измена!
Стало даже неудобно и разузнавать: кто он такой в самом деле и откуда
взялся?
Но вдруг там же, в Москве, нашёлся бесстрашный человек и стал спорить с
Катковым.

XXI

Отважный московский гражданин был другой газетный редактор,