Тупейный художник

1

У нас многие думают, что "художники" - это только живописцы да
скульпторы, и то такие, которые удостоены этого звания академиею, а других
не хотят и почитать за художников. Сазиков и Овчинников (*1) для многих не
больше как "серебряники". У других людей не так: Гейне вспоминал про
портного, который "был художник" и "имел идеи" (*2), а дамские платья
работы Ворт (*3) и сейчас называют "художественными произведениями". Об
одном из них недавно писали, будто оно "сосредоточивает бездну фантазии в
шнипе (*4)".
В Америке область художественная понимается еще шире: знаменитый
американский писатель Брет Гарт (*5) рассказывает, что у них чрезвычайно
прославился "художник", который "работал над мертвыми". Он придавал лицам
почивших различные "_утешительные выражения_", свидетельствующие о более
или менее счастливом состоянии их отлетевших душ.
Было несколько степеней этого искусства, - я помню три: "1)
спокойствие, 2) возвышенное созерцание и 3) блаженство непосредственного
собеседования с богом". Слава художника отвечала высокому совершенству его
работы, то есть была огромна, но, к сожалению, художник погиб жертвою
грубой толпы, не уважавшей свободы художественного творчества. Он был убит
камнями за то, что усвоил "выражение блаженного собеседования с богом"
лицу одного умершего фальшивого банкира, который обобрал весь город.
Осчастливленные наследники плута таким заказом хотели выразить свою
признательность усопшему родственнику, а художественному исполнителю это
стоило жизни...
Был в таком же необычайном художественном роде мастер и у нас на Руси.

2

Моего младшего брата нянчила высокая, сухая, но очень стройная
старушка, которую звали Любовь Онисимовна. Она была из прежних актрис
бывшего орловского театра графа Каменского, и все, что я далее расскажу,
происходило тоже в Орле, во дни моего отрочества.
Брат моложе меня на семь лет; следовательно, когда ему было два года и
он находился на руках у Любови Онисимовны, мне минуло уже лет девять, и я
свободно мог понимать рассказываемые мне истории.
Любовь Онисимовна тогда была еще не очень стара, но бела как лунь;
черты лица ее были тонки и нежны, а высокий стан совершенно прям и
удивительно строен, как у молодой девушки.
Матушка и тетка, глядя на нее, не раз говорили, что она, несомненно,
была в свое время красавица.
Она была безгранично честна, кротка и сентиментальна; любила в жизни
трагическое и... иногда запивала.
Она нас водила гулять на кладбище к Троице, садилась здесь всегда на
одну простую могилку с старым крестом и нередко что-нибудь мне
рассказывала.
Тут я от нее и услыхал историю "тупейного художника".

3

Он был собрат нашей няне по театру; разница была в том, что она
"представляла на сцене и танцевала танцы", а он был "тупейный художник",
то есть парикмахер и гримировщик, который всех крепостных артисток графа
"рисовал и причесывал". Но это не был простой, банальный мастер с тупейной
гребенкой за ухом и с жестянкой растертых на сале румян, а был это человек
с _идеями_, - словом, _художник_.
Лучше его, по словам Любови Онисимовны, никто не мог "сделать в лице
воображения".
При котором именно из графов Каменских процветали обе эти
художественные натуры, я с точностью указать не смею. Графов Каменских
известно три, и всех их орловские старожилы называли "неслыханными
тиранами". Фельдмаршала Михаиле Федотовича крепостные убили за жестокость
в 1809 году, а у него было два сына: Николай, умерший в 1811 году, и
Сергей, умерший в 1835 году.
Ребенком, в сороковых годах, я помню еще огромное серое деревянное
здание с фальшивыми окнами, намалеванными сажей и охрой, и огороженное
чрезвычайно длинным полуразвалившимся забором. Это и была проклятая
усадьба графа Каменского; тут же был и театр. Он приходился где-то так,
что был очень хорошо виден с кладбища Троицкой церкви, и потому Любовь
Онисимовна, когда, бывало, что-нибудь захочет рассказать, то всегда почти
начинала словами:
- Погляди-ка, милый, туда... Видишь, какое страшное?
- Страшное, няня.
- Ну, а что я тебе сейчас расскажу, так это еще страшней.
Вот один из таких ее рассказов о тупейщике Аркадии, чувствительном и
смелом молодом человеке, который был очень близок ее сердцу.

4

Аркадий "причесывал и рисовал" одних актрис. Для мужчин был другой
парикмахер, а Аркадий если и ходил иногда на "мужскую половину", то только
в таком случае, если сам граф приказывал "отрисовать кого-нибудь в очень
благородном виде". Главная особенность гримировального туше этого
художника состояла в идейности, благодаря которой он мог придавать лицам
самые тонкие и разнообразные выражения.
- Призовут его, бывало, - говорила Любовь Онисимовна, - и скажут:
"Надо, чтобы в лице было такое-то и такое воображение". Аркадий отойдет,
велит актеру или актрисе перед собою стоять или сидеть, а сам сложит руки
на груди и думает. И в это время сам всякого красавца краше, потому что
ростом он был умеренный, но стройный, как сказать невозможно, носик
тоненький и гордый, а глаза ангельские, добрые, и густой хохолок
прекрасиво с головы на глаза свешивался, - так что глядит он, бывало, как
из-за туманного облака.
Словом, тупейный художник был красавец и "_всем_ нравился". "Сам граф"
его тоже любил и "от всех отличал, одевал прелестно, но содержал в самой
большой строгости". Ни за что не хотел, чтобы Аркадий еще кого, кроме его,
остриг, обрил и причесал, и для того _всегда_ держал его при своей
уборной, и, кроме как в театр, Аркадий никуда не имел выхода.
Даже в церковь для исповеди или причастия его не пускали, потому что
граф сам в бога не верил, а духовных терпеть не мог и один раз на пасхе
борисоглебских священников со крестом борзыми затравил. [Рассказанный
случай был известен в Орле очень многим. Я слыхал об этом от моей бабушки
Алферьевой (*6) и от известного своею непогрешительною правдивостью
старика, купца Ивана Ив.Андросова, который сам видел, "как псы духовенство
рвали", а спасся от графа только тем, что "взял греха на душу". Когда граф
его велел привести и спросил: "Тебе жаль их?" - Андросов отвечал: "Никак
нет, ваше сиятельство, так им и надо: пусть не шляются". За это его
Каменский помиловал. (Прим.авт.)]
Граф же, по словам Любови Онисимовны, был так страшно нехорош, через
свое всегдашнее зленье, что на всех зверей сразу походил. Но Аркадий и
этому зверообразиго умел дать, хотя на время, такое воображение, что когда
граф вечером в ложе сидел, то показывался даже многих важнее.
А в натуре-то графа, к большой его досаде, именно и недоставало всего
более важности и "военного воображения".
И вот, чтобы никто не мог воспользоваться услугами такого
неподражаемого артиста, как Аркадий, - он сидел "весь свой век без выпуска
и денег не видал в руках отроду". А было ему тогда уже лет за двадцать
пять, а Любови Онисимовне девятнадцатый год. Они, разумеется, были
знакомы, и у них образовалось то, что в таковые годы случается, то есть
они друг друга полюбили. Но говорить они о своей любви не могли иначе, как
далекими намеками при всех, во время гримировки.
Свидания с глаза на глаз были совершенно невозможны и даже немыслимы...
- Нас, актрис, - говорила Любовь Онисимовна, - берегли в таком же роде,
как у знатных господ берегут _кормилиц_; при нас были приставлены пожилые
женщины, у которых есть дети, и если, помилуй бог, с которою-нибудь из нас
что бы случилось, то у тех женщин все дети поступали на страшное
тиранство.
Завет целомудрия мог нарушать только "сам", - тот, кто его уставил.

5

Любовь Онисимовна в то время была не только в цвете своей девственной
красы, но и в самом интересном моменте развития своего многостороннего
таланта: она "пела в хорах подпури",