Взял да в часовой футляр меня и поставил, и запер, и ключ к себе в
карман положил, и пошел приезжим двери открывать. А их, слышно, народу
много, и кои у дверей стоят, а два человека уже снаружи в окна смотрят.
Вошло семь человек погони, все из графских охотников, с кистенями и с
арапниками, а за поясами своры веревочные, и с ними восьмой, графский
дворецкий, в длинной волчьей шубе с высоким козырем (*13).
Футляр, в котором я была спрятана, во всю переднюю половинку был
пропиленный, решатчатый, старой тонкой кисейкой затянут, и мне сквозь ту
кисею глядеть можно.
А старичок священник сробел, что ли, что дело плохо, - весь трясется
перед дворецким, и крестится, и кричит скоренько:
"Ох, светы мои, ой, светы ясные! Знаю, знаю, чего ищете, но только я
тут перед светлейшим графом ни в чем не виноват, ей-право, не виноват, ей,
не виноват!"
А сам как перекрестится, так пальцами через левое плечо на часовой
футляр кажет, где я заперта.
"Пропала я", - думаю, видя, как он это чудо делает.
Дворецкий тоже это увидал и говорит:
"Нам все известно. Подавай ключ вот от этих часов".
А поп опять замахал рукой:
"Ой, светы мои, ой, ясненькие! Простите, не взыскивайте: я позабыл, где
ключ положил, ей, позабыл, ей, позабыл".
А с этим все себя другою рукой по карману гладит.
Дворецкий и это чудо опять заметил и ключ у него из кармана достал и
меня отпер.
"Вылезай, - говорит, - соколка, а сокол твой теперь нам сам скажется".
А Аркаша уже и сказался: сбросил с себя поповскую постель на пол и
стоит.
"Да, - говорит, - видно, нечего делать, ваша взяла, - везите меня на
терзание, но она ни в чем не повинна: я ее силой умчал".
А к попу обернулся да только и сделал всего, что в лицо ему плюнул.
Тот говорит:
"Светы мои, видите, еще какое над саном моим и верностию поругание?
Доложите про это пресветлому графу".
Дворецкий ему отвечает:
"Ничего, не беспокойся, все это ему причтется", - и велел нас с
Аркадием выводить.
Рассадились мы все на трое саней, на передние связанного Аркадия с
охотниками, а меня под такою же охраною повезли на задних, а на середних
залишние люди поехали.
Народ, где нас встретит, все расступается, - думают, может быть,
свадьба.

14

- Очень скоро доскакали и как впали на графский двор, так я и не видала
тех саней, на которых Аркашу везли, а меня взяли в свое прежнее место и
все с допроса на допрос брали: сколь долго времени я с Аркадием наедине
находилась.
Я всем говорю:
"Ах, даже нисколечко!"
Тут что мне, верно, на роду было назначено не с милым, а с постылым, -
той судьбы я и не минула, а придучи к себе в каморку, только было ткнулась
головой в подушку, чтобы оплакать свое несчастие, как вдруг слышу из-под
пола ужасные стоны.
У нас это так было, что в деревянной постройке мы, девицы, на втором
жилье жили, а внизу была большая высокая комната, где мы петь и танцевать
учились, и оттуда к нам вверх все слышно было. И адский царь Сатана
надоумил их, жестоких, чтобы им терзать Аркашу под моим покойцем...
Как почуяла я, что это его терзают... и бросилась... в дверь ударилась,
чтоб к нему бежать... а дверь заперта... Сама не знаю, что сделать
хотела... и упала, а на полу еще слышней. И ни ножа, ни гвоздя - ничего
нет, на чем бы можно как-нибудь кончиться... Я взяла да своей же косой и
замоталась... Обвила горло, да все крутила, крутила и слышать стала только
звон в ушах, а в глазах круги, и замерло... А стала я уж опять себя
чувствовать в незнакомом месте, в большой светлой избе... И телятки тут
были... много теляточек, штук больше десяти, - такие ласковые, придет и
холодными губами руку лижет, думает - мать сосет... Я оттого и проснулась,
что щекотно стало... Вожу вокруг глазами и думаю, где я? Смотрю, входит
женщина, пожилая, высокая, вся в синей пестряди и пестрядинным чистым
платком повязана, а лицо ласковое.
Заметила эта женщина, что я в признак пришла, и обласкала меня и
рассказала, что я нахожусь при своем же графском доме в телячьей избе...
"Это вон там было", - поясняла Любовь Онисимовна, указывая рукою по
направлению к самому отдаленному углу полуразрушенных серых заграждений.

15

На скотном дворе она очутилась потому, что была под сомнением, не
сделалась ли она вроде сумасшедшей? Таких скотам уподоблявшихся на скотном
и испытывали, потому что скотники были народ пожилой и степенный, и
считалось, что они могли "наблюдать" психозы.
Пестрядинная старуха, у которой опозналась Любовь Онисимовна, была
очень добрая, а звали ее Дросида.
- Она, как убралася перед вечером, - продолжала няня, - сама мне
постельку из свежей овсяной соломки сделала. Так распушила мягко, как
пуховичок, и говорит:
"Я тебе, девушка, все открою. Будь что будет, если ты меня выскажешь, а
я тоже такая, как и ты, и не весь свой век эту пестрядь носила, а тоже
другую жизнь видела, но только не дай бог о том вспомнить, а тебе скажу:
не сокрушайся, что в ссыл на скотный двор попала, - на ссылу лучше, но
только вот этого ужасного плакона берегись..."
И вынимает из-за шейного платка беленький стеклянный пузырек и
показывает.
Я спрашиваю:
"Что это?"
А она отвечает:
"Это и есть ужасный плакон, а в нем яд для забвения".
Я говорю:
"Дай мне забвенного яду: я все забыть хочу".
Она говорит:
"Не пей - это водка. Я с собой не совладала раз, выпила... добрые люди
мне дали... Теперь и не могу - надо мне это, а ты не пей, пока можно, а
меня не суди, что я пососу, - очень больно мне. А тебе еще есть в свете
утешение: _его_ господь уж от тиранства избавил!.."
Я так и вскрикнула: "умер!" да за волосы себя схватила, а вижу не мои
волосы - белые... Что это!
А она мне говорит:
"Не пужайся, не пужайся, твоя голова еще там побелела, как тебя из косы
выпутали, а он жив и ото всего тиранства спасен: граф ему такую милость
сделал, какой никому и не было - я тебе, как ночь придет, все расскажу, а
теперь еще пососу... Отсосаться надо... жжет сердце".
И все сосала, все сосала и заснула.
Ночью, как все заснули, тетушка Дросида опять тихонечко встала, без
огня подошла к окошечку и, вижу, опять стоя пососала из плакончика и опять
его спрятала, а меня тихо спрашивает:
"Спит горе или не спит?"
Я отвечаю:
"Горе не спит".
Она подошла ко мне к постели и рассказала, что граф Аркадия после
наказания к себе призвал и сказал:
"Ты должен был все пройти, что тебе от меня сказано, но как ты был мой
фаворит, то теперь будет тебе от меня милость: я тебя пошлю завтра без
зачета в солдаты сдать, но за то, что ты брата моего, графа и дворянина, с
пистолетами его не побоялся, я тебе путь чести открою, - я не хочу, чтобы
ты был ниже того, как сам себя с благородным духом поставил. Я письмо
пошлю, чтобы тебя сейчас прямо на войну послали, и ты не будешь служить в
простых во солдатах, а будешь в полковых сержантах, и покажи свою
храбрость. Тогда над тобой не моя воля, а царская".
"Ему, - говорила пестрядинная старушка, - теперь легче и бояться больше
нечего: над ним одна уже власть, - что пасть в сражении, а не господское
тиранство".
Я так и верила, и три года все каждую ночь во сне одно видела, как
Аркадий Ильич сражается.
Так три года прошло, и во все это время мне была божия милость, что к
театру меня не возвращали, а все я тут же в телячьей избе оставалась жить,
при тетушке Дросиде в младших. И мне тут очень хорошо было, потому что я
эту женщину жалела, и когда она, бывало, ночью не очень выпьет, так любила
ее слушать. А она еще помнила, как старого графа наши люди зарезали, и сам
главный камердинер, - потому что никак уже больше не могли его адской
лютости вытерпеть. Но я все еще ничего не пила, и за тетушку Дросиду много
делала и с удовольствием: скотинки эти у меня как детки были. К теляткам,
бывало, так привыкнешь, что когда которого отпоишь и его поведут колоть
для стола,