так сама его перекрестишь и сама о нем после три дня плачешь.
Для театра я уже не годилась, потому что ноги у меня нехорошо ходить
стали, колыхались. Прежде у меня походка была самая легкая, а тут, после
того как Аркадий Ильич меня увозил по холоду без чувств, я, верно, ноги
простудила и в носке для танцев уже у меня никакой крепости не стало.
Сделалась я такою же пестрядинкою, как и Дросида, и бог знает, докуда бы
прожила в такой унылости, как вдруг один раз была я у себя в избе перед
вечером: солнышко садится, а я у окна тальки (*14) разматываю, и вдруг мне
в окно упадает небольшой камень, а сам весь в бумажку завернут.

16

- Я оглянулась туда-сюда и за окно выглянула - никого нет.
"Наверно, - думаю, - это кто-нибудь с воли через забор кинул, да не
попал куда надо, а к нам с старушкой вбросил. И думаю себе: развернуть или
нет эту бумажку? Кажется, лучше развернуть, потому что на ней непременно
что-нибудь написано? А может быть, это кому-нибудь что-нибудь нужное, и я
могу догадаться и тайну про себя утаю, а записочку с камушком опять точно
таким же родом кому следует переброшу".
Развернула и стала читать, и глазам своим не верю...

17

- Писано:
"Верная моя Люба! Сражался я, и служил государю, и проливал свою кровь
не однажды, и вышел мне за то офицерский чин и благородное звание. Теперь
я приехал на свободе в отпуск для излечения ран и остановился в Пушкарской
слободе на постоялом дворе у дворника, а завтра ордена и кресты надену, и
к графу явлюсь, и принесу все свои деньги, которые мне на леченье даны,
пятьсот рублей, и буду просить мне тебя выкупить, и в надежде, что
обвенчаемся перед престолом всевышнего создателя".
- А дальше, - продолжала Любовь Онисимовна, всегда с подавляемым
чувством, - писал так, что "какое, - говорит, - вы над собою бедствие
видели и чему подвергались, то я то за страдание ваше, а не во грех и не
за слабость поставляю и предоставляю то богу, а к вам одно мое уважение
чувствую". И подписано: "Аркадий Ильин".
Любовь Онисимовна письмо сейчас же сожгла на загнетке и никому про него
не сказала, ни даже пестрядинной старухе, а только всю ночь богу молилась,
нимало о себе слов не произнося, а все за него, потому что, говорит, хотя
он и писал, что он теперь офицер, и со крестами и ранами, однако я никак
вообразить не могла, чтобы граф с ним обходился иначе, нежели прежде.
Просто сказать, боялась, что еще его бить будут.

18

Наутро рано Любовь Онисимовна вывела теляток на солнышко и начала их с
корочки из лоханок молочком поить, как вдруг до ее слуха стало достигать,
что "на воле", за забором, люди, куда-то поспешая, бегут и шибко между
собою разговаривают.
- Что такое они говорили, того я, - сказывала она, - ни одного слова не
расслышала, но точно нож слова их мне резали сердце. И как въехал в это
время в вороты навозник Филипп, я и говорю ему:
"Филюшка, батюшка! не слыхал ли, про что это люди идут да так любопытно
разговаривают?"
А он отвечает:
"Это, - говорит, - они идут смотреть, как в Пушкарской слободе
постоялый дворник ночью сонного офицера зарезал. Совсем, - говорит, -
горло перехватил и пятьсот рублей денег с него снял. Поймали его, весь в
крови, - говорят, - и деньги при нем".
И как он мне это выговорил, я тут же бряк с ног долой...
Так и вышло: этот дворник Аркадия Ильича зарезал... и похоронили его
вот тут, в этой самой могилке, на которой сидим... Да, тут он и сейчас под
нами, под этой земелькой лежит... А то ты думал, отчего же я все сюда
гулять-то с вами хожу... Мне не туда глядеть хочется, - указала она на
мрачные и седые развалины, - а вот здесь возле него посидеть и... и
капельку за его душу помяну...

19

Тут Любовь Онисимовна остановилась и, считая свой сказ досказанным,
вынула из кармана пузыречек и "помянула", или "пососала", но я ее спросил:
- А кто же здесь схоронил знаменитого тупейного художника?
- Губернатор, голубчик, сам губернатор на похоронах был. Как же!
Офицер, - его и за обедней и дьякон и батюшка "болярином" Аркадием
называли и как опустили гроб, солдаты пустыми зарядами вверх из ружей
выстрелили. А постоялого дворника после, через год, палач на Ильинке на
площади кнутом наказывал. Сорок и три кнута ему за Аркадия Ильича дали, и
он выдержал - жив остался и в каторжную работу клейменый пошел. Наши
мужчины, которым возможно было, смотреть бегали, а старики, которые
помнили, как за жестокого графа наказывали, говорили, что это сорок и три
кнута мало, потому что Аркаша был из простых, а тем за графа так сто и
один кнут дали. Четного удара ведь это по закону нельзя остановить, а
всегда надо бить в нечет. Нарочно тогда палач, говорят, тульский был
привезен, и ему перед делом три стакана рому дали выпить. Он потом так
бил, что сто кнутов ударил все только для одного мучения, и тот все жив
был, а потом как сто первым щелканул, так всю позвонцовую кость и
растрощил. Стали поднимать с доски, а он уж и кончается... Покрыли
рогожечкой, да в острог и повезли, - дорогой умер. А тульский, сказывают,
все еще покрикивал: "Давай еще кого бить - всех орловских убью".
- Ну, а вы же, - говорю, - на похоронах были или нет?
- Ходила. Со всеми вместе ходила: граф велел, чтобы всех театральных
свести посмотреть, как из наших людей человек заслужиться мог.
- И прощались с ним?
- Да, как же! Все подходили, прощались, и я... Переменился он, такой,
что я бы его и не узнала. Худой и очень бледный, - говорили, весь кровью
истек, потому что он его в самую полночь еще зарезал... Сколько это он
своей крови пролил...
Она умолкла и задумалась.
- А вы, - говорю, - сами после это каково перенесли?
Она как бы очнулась и провела по лбу рукою.
- Поначалу не помню, - говорит, - как домой пришла... Со всеми вместе
ведь - так, верно, кто-нибудь меня вел... А ввечеру Дросида Петровна
говорит:
"Ну, так нельзя, - ты не спишь, а между тем лежишь как каменная. Это
нехорошо - ты плачь, чтобы из сердца исток был".
Я говорю:
"Не могу, теточка, - сердце у меня как уголь горит, и истоку нет".
А она говорит:
"Ну, значит, теперь плакона не миновать".
Налила мне из своей бутылочки и говорит:
"Прежде я сама тебя до этого не допускала и отговаривала, а теперь
делать нечего: облей уголь - пососи".
Я говорю:
"Не хочется".
"Дурочка, - говорит, - да кому же сначала хотелось. Ведь оно, горе,
горькое, а яд горевой еще горче, а облить уголь этим ядом - на минуту
гаснет. Соси скорее, соси!"
Я сразу весь плакон выпила. Противно было, но спать без того не могла,
и на другую ночь тоже... выпила... и теперь без этого уснуть не могу, и
сама себе плакончик завела и винца покупаю... А ты, хороший мальчик,
мамаше этого никогда не говори, никогда не выдавай простых людей: потому
что простых людей ведь надо беречь, простые люди все ведь страдатели. А
вот мы когда домой пойдем, то я опять за уголком у кабачка в окошечко
постучу... Сами туда не взойдем, а я свой пустой плакончик отдам, а мне
новый высунут.
Я был растроган и обещался, что никогда и ни за что не скажу о ее
"плакончике".
- Спасибо, голубчик, - не говори: мне это нужно.
И как сейчас я ее вижу и слышу: бывало, каждую ночь, когда все в доме
уснут, она тихо приподнимается с постельки, чтобы и косточка не хрустнула;
прислушивается, встает, крадется на своих длинных простуженных ногах к
окошечку... Стоит минутку, озирается, слушает: не идет ли из спальной
мама; потом тихонько стукнет шейкой "плакончика" о зубы, приладится и
"пососет"... Глоток, два, три... Уголек залила и Аркашу помянула, и опять
назад в постельку, - юрк под одеяльце и вскоре начинает тихо-претихо
посвистывать - фю-фю, фю-фю, фю-фю. Заснула.
Более ужасных и раздирающих душу поминок я во всю мою жизнь не видывал.

1883