Заметки неизвестного

В последнюю мою побывку в Москве знакомый букинист от Сухаревой башни
доставил мне на просмотр несколько старых рукописей, в числе коих
находилась и та, которую я нынче представляю вниманию читателей. Она была в
старинном корешке, с оклеенными синею бумагою полями и не имела ни подписи,
ни заглавия, также лишена была многих страниц с начала и в конце. Но,
однако, и то, что в ней уцелело, на мой взгляд представляет немалый интерес
как безыскусственное изображение событий, интересовавших в свое время
какой-то, по-видимому весьма достопочтенный, оригинальный и серьезно
настроенным общественный кружок.
Засим я предлагаю в подлиннике заметки неизвестного летописца в том
порядке и под теми же самыми частными заглавиями, под какими они записаны в
полууничтоженной рукописи.

ИСКУСНЫЙ ОТВЕТЧИК

Секретарь, укоряемый во многом притяжании, имел слабость к устроению
новых дач и домов и за продолжительное время своей службы обзавелся ими в
таком числе, что от его недругов на это было сделано указание
новоприбывшему начальнику. Начальник отвечал:
- Хорошо, я его испытаю, и если он меня не убедит, откуда ему все это
мимо службы взялося, то тогда поступлю с ним, как надобно.
Самому же доносчику, да и всем при особе своей состоящим и приседящим
строго наказал, чтобы ничего тому секретарю даже в самых отдаленных намеках
подано не было, о чем ему готовился острый вопрос. И когда секретарь,
ничего не знав о преднамеренном, в обычное время предстал докладывать
просьбы и доклад свой кончил, вопрошен был:
- Правда ли, что вы посулы от просителей вымогаете и даже
вымогательством к приношению вам денег нудите, а без того дел не
рассматриваете?
Но секретарь, оком не моргнув, отвечал, что все это чистая клевета, и
страшною клятвою именем божиим поклялся.
- Хорошо, - возразил начальник, - но, во-первых, вам такие клятвы
говорить непристойно, а во-вторых, я только тогда словам твоим поверю,
когда вы мне объясните: откуда вам взялось на вашем месте пять домов и
шесть дач?
Секретарь же, слыша сие, отвечал, что все те домы и дачи и вся яже в
них не ему, но жене его принадлежит.
- Но жена ваша всего этого в приданое вам не принесла, ибо известно
мне, что она дочь людей бедных.
- Точно так, - отвечал секретарь.
- В таком разе, откуда же у нее взялись такие имущества?
- Не знаю, - отвечал секретарь.
- Как так - не знаете?
Секретарь изобразил собою большую сконфузливость и, пожав плечами,
опять отвечал:
- Как вам угодно, а я этого и сам себе объяснить не могу.
- Ну, то могли же бы вы ее о том прямо спрашивать!
- И даже много раз спрашивал.
- И что же она вам на то отвечала?
- Ничего не отвечала.
- Как так ничего?!
- Так: я ее спрошу: "откуда ты, душко мое, деньги берешь?" А она
только покраснеет, но ничего не скажет.
Начальник посмотрел на сего оборотливого секретаря и добавил:
- Однако ты, вижу, искусный ответчик.
После того секретарь остался на месте, и никто не мог доказать, что он
не имеет источника.

КАК НЕХОРОШО ОСУЖДАТЬ СЛАБОСТИ

Отец Иоанн, хороший священник, любимый прихожанами и опытный
благочинный, с молодости своей себя соблюдал в отменной трезвости и жил в
самом примерном поведении; но имея уже близу шестидесяти семи лет, лишился
жены и подпал другим несчастиям, из которых каждого в раздельности довольно
было, чтобы весьма мужественную душу поколебать. Зять его повредился в уме,
и дочь возвратилась под отчие кровы с немалою семьею а сын предался дурным
страстям и пошел в актеры. А еще всего более отцу Иоанну принес огорчения и
ущерба тягостный лаж, который был объявлен от казны на серебро, через что в
состоянии отца Ивана вдруг вышло понижение так как он содержал все свое у
себя в наличных бумажках. И тогда ото всего этого отец Иван стал искать
забвения своего горя в вине, которого прежде во всю жизнь свою не пил.
Поначалу это новоначатие крылось только в стенах дома, но потом, как
беспрестанно беречь несчастного старика было некому, то и посторонним
слабость его начала делаться заметною, и, наконец, был в храме неудобный
случай, что он, сделав возглас, заснул и не скоро пробудился. Прихожане,
весьма его любя, хотели это покрыть, но тщанием отца Иродиона, который себе
благочиннического места желал, стало ведомо владыке. Владыка же был строг и
не похотел оставить сего втуне, а, призвав отца Ивана к себе, сказал, что
для пользы его души, при его преклонных уже летах, от благочиннических
обязанностей его освобождает и советует ему читать "Часы благоговения", а
для пользы службы на место его назначил отца Иродиона.
Удар этот на отца Ивана самолюбие столь повлиял жестоко, что он,
вместо того чтобы читать "Часы благоговения", еще больше стал неосторожен,
а когда дочь ему в доме вина возбраняла, то стал заходить с заднего выхода
в трактиры, и особенно часто приходил к одному из своих прихожан,
трактирщику и с давних пор почтительному его духовному сыну. Этот
трактирщик подавал ему своего домашнего приготовления графин на горькой
трефоли, и отец Иван ее потреблял со вкусом, и говорил: "Эта горечь для
меня отраду приносит, ибо она горечь жизни моей прообразует". Духовный же
сын трактирщик священника оберегал от взоров публики и предлагал ему все не
в трактирных, а в своих жилых комнатах, не в виде трактирного угощения, а
как домашнее хлебосольство. И когда отец Иван был неисправен он тут же у
него на диване отдыхал, покрыв лицо платочком, а семейные из той комнаты
даже канареек выносили, чтобы очи своим трескучим пением его скоро не
пробуждали. Так отдохнув, священник уходил без явного в его состоянии
примечания. Но однажды, когда трактирщик и домашние его были по некоторому
случаю в развлечении и канареек не вынести, отец Иван ранее потребного
времени пробудился и вышел колеблясь. Но, почитая себя еще сильным чтобы
дойти до дому, пошел далее, а когда пошел, то силы его ему изменили и
старые ноги его по скользкой осенней грязи стали идти неверно, и он
поскользнулся и упал за углом улицы и встать уже был не в состоянии.
По случаю же вышло так, что новый благочинный, отец Иродион, в это
самое время с старым причетником Ильком из дома своих прихожан, совершив
крещение младенца, возвращались и, увидя отца Ивана в его несчастном
положении, злобно улыбнувшись, сказал:
- Какое недостойное зрелище! Смотри на это и будь готов отвечать, что
ты видишь.
А причетник Илько, будучи доброго сердца и отцу Ивану по училищу еще
товарищ, отвечал:
- Виноват, отец благочинный! я не знаю, что вы видите.
- Я вижу бесчинного срамника отвергшегося благодати своего сана.
- А я вижу горестного несчастливца и благодати в нем отвергать не
дерзаю, ибо она неотъемлема, - отвечал Илько, и с сими словами поднял отца
Ивана, поставил его к стене и сказал: - Благослови, отче!
Отец же Иван раскрыл глаза и благословил его, а потом, ослабев, лег
паки; но Илько пошел к нему в дом и, позвав человека из домашних, отнесли
его и прибрали.
Вскоре за сим отец Иван умер, благословив всех, а также и отца
Иродиона, отвергавшего его от благодати, и добрые прихожане над могилою его
долго служили панихиды, а Иродиона не любили.

ИЗЛИШНЯЯ МАТЕРИНСКАЯ НЕЖНОСТЬ

Асессорша, вдова, оставшись с малолетним сыном Игнатием при хороших
средствах, все внимание на воспитание его обратила, сохраняя его от
простуды и болезней, а также и от всяких бесед и слов несовместных, от
которых ум детский растлевается и узнает о пороках. С той целию к ней в дом
никто, ни один мужчина, кроме разносчика и булочника, не входил, да еще
вхож был каждое первое число месяца для молебна и назидания духовник ее,