Неоцененные услуги

{* Текст рассказа подготовлен для посвященного Н. С. Лескову тома
"Литературного наследства", где он печатается в расширенном виде: с учетом
всех редакций и вариантов; автограф хранится в Государственной библиотеке
им. В. И. Ленина - фонд 360, карт. 2. ед. хр. 16.}

В этом впервые публикуемом рассказе, пролежавшем под спудом более ста
лет, каждый, кто когда-нибудь всерьез читал Лескова, сразу обнаружит немало
знакомого - начиная от речевых оборотов, лексики, интонаций и вплоть до
сюжетных ходов, мотивов, даже персонажей. Потеряв надежду напечатать
рассказ, писатель долго сохранял привязанность к самому замыслу, растворив
его фрагментами в новых своих произведениях. Но с легкостью опознается здесь
рука Лескова и по другим, более глубоким причинам. При всей пестроте и
многокрасочности его творчества - о чем давно и справедливо пишут - мир
Лескова поразительно устойчив: из произведения в произведение кочуют герои с
повторяющимся набором качеств, со сложившимся распределением ролей,
дублируются ситуации, перекликаются мотивы - как бы осколки утраченного (или
несобранного?) национального эпоса, творимого, конечно, самим писателем.
Речь идет не обо всех произведениях Лескова, но о центральных,
принесших ему известность, даже и скандальную: хроники "Соборяне" и
"Захудалый род", роман "На ножах" и знаменитые "рассказы о праведниках" -
такие, как "Несмертельный Голован" и "Однодум". Они органично складываются в
единый текст, живя по общим законам, где почвенная провинциальная Россия
противостоит "безнатурной" столичной, а всеми презираемые чудаки - ходячей
условной морали, где подлинная религиозность (и ортодоксальная, и
сектантского толка) попирается показной набожностью, где добродетель
бессильна перед интригой, а трезвый взгляд пасует под напором массовой
истерии. Немало страниц заняла бы и беглая характеристика этого мира, но
вряд ли в ней есть необходимость: знакомясь с публикуемым рассказом,
читатель сам вспомнит излюбленные лесковские ходы.
И все же: произведение, так и не прорвавшееся к массовой аудитории,
написанное в полуфельетонной манере, по следам конкретных - прочно сегодня
забытых - политических событий, оказывается в одном ряду с ключевыми в
творчестве Лескова текстами? Не преувеличение ли?
Ответ даст читатель. И конечно - время. Стоит, однако, иметь в виду,
что Лесков вынашивал этот замысел не один год и провел его через цепь вполне
завершенных редакций, настолько к тому же разных, что некоторые из них могут
читаться как самостоятельные произведения (первое упоминание о замысле
относится к 1888 г., один из промежуточных вариантов - к 1891; окончательный
текст появился, видимо, чуть позже). Эта настойчивость в работе - не такая
уж, кстати, частая у Лескова - симптоматична. И прежде всего бросается в
глаза, что почти все те реальные лица (выведенные в основном под
вымышленными именами), кого Лесков рисует в рассказе с неизбывной иронией,
называя "людьми крутой патриотической складки", двумя десятилетиями ранее
составляли круг его непосредственного общения - отнюдь не тесный
приятельский кружок, но сообщество единомышленников, связанных
сотрудничеством в одних и тех же - консервативных - изданиях и тяготевших к
платформе М. Н. Каткова, признанного "столпа" правой печати. Альянс, правда,
был недолгим. В начале 1870-х гг. писатель всерьез разделял их взгляды, но
уже к концу десятилетия бесповоротно им изменил.
Политические убеждения Лескова прошли извилистый путь - прихотливый,
казавшийся многим путаным, но и выстраданный, и по-своему логичный. Разрыв с
охранителями стал в его эволюции поворотной точкой: отныне суждения Лескова
не то чтобы тронуты общественным скептицизмом, хотя часто складывается такое
впечатление, но пронизаны глубоким неприятием партийной борьбы. Вне ее
порочного круга найти ответы на сущностные вопросы - вот, пожалуй, скрытая
пружина поздней публицистики писателя. Потому, возможно, он столь настойчиво
возвращался к своему замыслу, потому испытывал недовольство, вновь и вновь
перерабатывая текст, что ощущал потребность в убедительной дискредитации
любой политической доктрины - не только лево-радикальной (на полемику с
нигилизмом Лесков положил едва ли не всю жизнь, расплатившись за это своей
репутацией), но и консервативной, некогда для него притягательной.
И хотя в рассказе затронуты события конца 1880-х гг , предметом
авторской иронии оказались те самые панславистские упования, которые Лесков
еще в 1870-е гг. наблюдал с близкого расстояния, завязав контакты с
московскими славянофилами и прежде всего - с их лидером Иваном Аксаковым.
Как писатель ни дорожил этими связями, но и в те годы панславизм казался ему
ребяческой иллюзией, а десятилетием спустя, когда похмельем мучились многие
из недавних защитников братьев-славян, разоблачить эту кампанию было
особенно соблазнительно. Правда - и рискованно. В эпоху Александра III "люди
крутой патриотической складки" все больше входили в силу, и неудивительно,
что писателю так и не удалось довести рассказ до печатного станка.
Такова к тому же природа таланта Лескова, что критика идей обычно
превращалась под его пером в карикатуру на их носителей, придавая самой
масштабной полемике оттенок личной вражды, тем труднее маскируемой, что
Лесков редко мог без раздражения вспомнить своих давних единомышленников. И
все же - маскируемой.
"Неоцененные услуги" - коварный памфлет. Четко пропечатанная поначалу
картина с резко очерченными деталями и конкретными реалиями убеждает как
будто, что перед нами правдивая история, бесхитростно изложенная
непритязательным бытописателем, каким Лесков любил представать, подбирая
скромные подзаголовки своим произведениям. "Отрывки из воспоминаний",
излюбленное авторское определение жанра, - не более как ловушка для
доверчивого читателя: исподволь Лесков менял манеру письма, решительно
смещал акценты и даже искажал реальные события, замутняя при этом картину
загадочными несообразностями, подергивая полуромантической дымкой или смело
шаржируя, нарушая пропорции и попирая масштабы. Не случайно в рассказе
цитируется - и явно, и скрыто - М. Е. Салтыков-Щедрин. Лесков многому у него
научился, взрастив, однако, гротескные приемы на совсем иной, не щедринской,
почве. Идеализация и буффонада, лирическая стихия и комический алогизм
всегда органично уживались у Лескова, а в публикуемом рассказе сплелись
столь тесно, что границы не ощущаются - и мы лишь с удивлением уже
постфактум замечаем, что орловские предания, неизменно связанные для Лескова
с незыблемыми этическими ценностями, внезапно травестируются петербургским
высшим светом, вызывавшим у писателя глубокий скепсис.
Предмет самых заботливых попечений Лескова, "Неоцененные услуги" - как
и все поздние дети - сосредоточили в себе особые авторские надежды, надолго,
однако, погребенные в архиве. Жизнь рассказа начинается лишь теперь.
Любопытно будет наблюдать, как сложится его судьба и как отразится в этой
судьбе наше время - сродни ли оно надеждам писателя, побуждавшим его столь
упорно возвращаться к своему замыслу?

I

В 1872 году по осени, когда я написал "Запечатленного Ангела", об этом
рассказе услыхала покойная фрейлина Пиллар ф<он>Пильхау и от нее приехал ко
мне генерал-адъютант Сергей Егорович Кушелев с просьбою - чтобы я дал
рукопись, которую они хотели прочесть императрицеМарии Александровне {1}. С
этого случая у меня начались знакомства с несколькими домами, считавшимися
тогда "в свете". Более прочих я сблизился с домом Кушелевых, где был принят
дружески. Здесь я видел много разных интересных людей и между прочим
встречался несколько раз с покойным дипломатом Жомини {2}. Мне очень
нравился его тонкий и гибкий ум и прекрасная манера делать разговор
интересным и приятным. Особенно я любил слушать,