что гей профессор с
его резвыми руками совсем меня спутает, и романа станет нельзя свести с
концом".

     П. К. Щебальскому и другу литературной юности А. С. Суворину, которые
были в курсе всех проблем, связанных с публикацией романа, Лесков жалуется,
что Любимов не дал ему наделить своих героев отдельными соответствующими
авторскому замыслу чертами. Таким образом, кроме Форовой и Ларисы,
пострадали почти все герои романа: генеральша Синтянина ("Любимов мне не
позволил "живописать мою видящую под землей генеральшу"), Горданов
("Горданову не позволяют быть во фраке, когда он осуждает неуклюжий сак
Базарова"); майор Форов - по замыслу Лескова "непосредственное продолжение
нигилизма" ("Форов - лицо, впрочем, наиболее потерпевшее от уступок, какие я
должен был в нем сделать. Они простираются очень, очень далеко, и вширь, и
вдоль, и вглубь..."). Говоря о совместной работе с редактором, Лесков писал:
"Он убил меня, этот "милый сердцем невежда", которому не понятно ни одно
живое человеческое отношение".

     В разгар этой переписки Щебальский, видимо, желая смягчить лесковские
столкновения с редакцией "Русского вестника", с намеком на авторскую
пристрастность называет писателя "чадолюбивым отцом своих творений". В
ответном письме Лесков выражает неудовлетворенность своим сотрудничеством с
катковской редакцией тем, что никак не может принять этих слов в свой адрес,
так как "я их (свои творения. - А. Ш.), - пишет Лесков, - чуть ли не как
щенят закидываю (чего и не поставлю себе в похвалу, а наипаче в покор и
порицание)" {Лесков Н. С. Собр. соч. - Т. 10. - С. 29}.

     Роман дописывался через силу, и это в период, который в творческом
отношении можно считать интенсивным: параллельно завершались лучшие
произведения - "Соборяне" (1866-1872), "Смех и горе" (1871), Лесков уже
сложился как писатель.

     Из совместной работы с редакцией "Русского вестника", однако, не
выходило ничего "...кроме досады, охлаждения энергии, раздражения, упадка
сил творчества и, наконец, фактических нелепостей и несообразностей..." {Там
же. - С. 307.}. И Лесков, подводя некоторый итог, признается П. К.
Щебальскому в письме от 16 апреля 1871 г.; "... я дописываю роман, комкая
все как попало, лишь бы исполнить программу" {Там же.}.

     Наконец роман, растянувшийся на страницах "Русского вестника" почти на
два года, получает сюжетное завершение. Автор находит средства преодолеть
уголовную фабулу {убийство ради богатого наследства), изыскав для этого
какие-то невероятно сложные романические приемы. Чтобы поставить точку,
более для себя, чем для читателя, он пишет: "Так завершилось дело, на сборы
к которому потрачено столько времени и столько подходов, вызвавшихся
взаимным друг к другу недоверием всех и каждого". Как бы ощущая
искусственность сконструированных им обстоятельств и описанных страстей,
Лесков добавляет:

     "Актеры этой драмы в конце ее сами увидали себя детьми, которые,
изготовляя бумажных солдатиков, все собираются произвесть им генеральное
сражение и не замечают, как время уходит и зовет их прочь от этих игрушек,
безвестно где-то погибающих в черной яме".

     Эпилог романа "На ножах" поражает читателя прагматическим отношением
автора к судьбам героев. Те из них, чей жизненный путь был не ясен Лескову,
уходят с романной сцены, скоропостижно умирая. Кончает с собой Лариса в
эффектно обставленных и неправдоподобных для обыкновенного самоубийства
обстоятельствах. В следственной камере, отравленный, умирает Павел Горданов,
один из главных организаторов убийства богатого Бодростина. Их участь
разделили "мироносица" Катерина Астафьевна Форова, так и не сумевшая спасти
свою племянницу Ларису от сокрушившей ее привязанности к ней Горданова,
приемная дочь генеральши Синтяниной, глухонемая Вера, своими вещими
предсказаниями намечавшая повороты в ходе основной интриги и отношениях
героев. Те, кто своим поведением в начале романа не соответствует роли,
предназначенной для них автором, в его конце нравственно перерождаются.

     Последние главы романа свидетельствуют о неожиданной для окружающих
эволюции характера генерала Синтянина.

     В начале романа генерал представлен как человек для женщин губернского
города особенно антипатичный. Он трактовал женщин несовершеннолетними,
требующими всегдашней опеки, и цинически говорил, что "любит видеть, как
женщина плачет". Особый ужас окружающим внушали "леденящие глаза" генерала и
таинственная жизнь на женской половине его дома после женитьбы генерала на
юной дочери своей экономки. В эпилоге это сентиментальный, благообразный
старик, что ни слово вспоминающий Бога и сожалеющий о тех, кого мучил.
Операция, которую он сам себе назначает, чтобы вынуть пулю, сидевшую в нем
всю жизнь, наводит на мысль, что этот человек мечтает свести счеты с жизнью.
"Подвожу итог-с и рассуждаю об остатке: в остатке нуль и отпускаться будет
нечем у сатаны", - говорит он Подозерову, выдавая свои подлинные намерения.
В оставшиеся дни жизни он все организует так, что у своего гроба соединяет
двух давно любящих друг друга и тщательно скрывающих эту любовь людей - свою
жену и Андрея Подозерова.

     В эпилоге романа в полной мере раскрывается значение образа Висленева.
В его странной судьбе слышны отголоски нечаевского дела {С. Г. Нечаев
(1847-1882) - руководитель московского тайного общества "Народная расправа",
состоявшего в основном из студентов Петровской земледельческой академии. Его
диктаторские наклонности привели к расколу и трениям внутри группы, что
стало причиной убийства студента академии Иванова пятью его товарищами во
главе с Нечаевым.}, вызвавшего в семидесятые годы в литературе оживление
антинигилистической темы. Так называемая "фабула нечаевского дела", которое
стало широко известно общественности в 1871-м, когда в Петербурге шел
процесс над большой группой революционеров, разошлась тогда по сюжетам
многих произведений массовой литературы, в том числе и самого низкого,
бульварного пошиба. Этот факт литературной жизни был иронически осмыслен в
статье Салтыкова-Щедрина "Так называемое нечаевское дело и русская
журналистика". Салтыков со свойственной ему язвительностью писал: "Главный
результат процесса, по нашему мнению, выразился в том, что он дал случай
нашей литературе высказать чувства, которые одушевляют ее" {Салтыков-Щедрин
М.Е. Собр. соч.: В 20 т. - М., 1965-1977. - Т. 9. - С. 391.}. Есть мнение,
что и Лесков в силу своего публицистического темперамента и особенностей
таланта, как в романе "Некуда" на создание Знаменской коммуны, откликается
на эти события русской общественной жизни. Правда, "фабула нечаевского дела"
оказывается в романе трансформированной "почти до неузнаваемости"
{Пyльxpитyцoвa Е. Творчество Н. С. Лескова и русская массовая беллетристика
// В мире Лескова: Сб. статей. - М., 1983. - С. 166.}, так как
обстоятельства убийства Бодростина мало чем напоминают расправу над
студентом Ивановым. Тем не менее взаимоотношения Горданова и Висленева,
который оказывается в психологической и экономической зависимости от
первого, Лесков строит, вероятно, по подобию отношений, существовавших в
нечаевской группе. До некоторой степени как намеки на нечаевский процесс
воспринимаются и злые отчаянные пророчества Висленева, в представлении
Лескова, вероятно, связанные с революционными идеями нечаевцев, а, может
быть, с тем, как они интерпретировались в прессе. Во всяком случае, герой
Лескова на допросах по следствию об убийстве Бодростина выставляет себя
"предтечей других сильнейших и грозных новаторов, которые, воспитываясь на
ножах, скоро придут с ножами же водворять свою новую вселенскую правду".
Странно, но приходится признать, что в известном смысле пророчества,
вложенные Лесковым в уста полусумасшедшего героя, имели историческую
перспективу.

     Несмотря на "программную" заданность отдельных сюжетных ходов,