Сим воспрещается...

["Сим воспрещается..."]

"Сим воспрещается", "сим строго воспрещается", "сим наистрожайше
воспрещается"!
Кому из вас, почтенные читатели, не доводилось встречаться с этой нашей,
так сказать, национальной фразой и вывеской? Где она не писалась, где
она не стояла, где не сверкала и не била в глаза русскому человеку для того,
чтобы порой досаждать ему, а чаще воздымать в его голове самые странные
недоразумения: зачем и к чему все эти запреты; какой в некоторых из них
смысл; какая в них польза; затем, если во всех этих запретах есть смысл и
польза, то почему же девяносто девять запрещений из ста никем не
соблюдаются, и зачем, когда несоблюдение их видимо подрывает авторитет
запретителей, зачем этого не искоренят и не запретят, а все только
запрещения растут и растут и множатся; зачем это, наконец, никого не смутит
и не заставит задуматься?
Впрочем, сказав, что это "никого не смущает", мы припоминаем, что сделали
маленький промах, и должны оговориться. Покойный профессор гражданского
законоведения в Московском университете Федор Лукич Морошкин, автор
известного сочинения "О постепенном образовании законодательства" (умерший в
1857 году), не раз обращал внимание своих слушателей на то, что
законодательство в России так разошлось с жизнью и ее требованиями, что, по
его словам, у нас давно исчезла всякая возможность жить, не совершая
ежеминутно постоянных преступлений. Благодаря непроглядной сети спутанных,
перепутанных, одно другое уничтожающих и одно другому противоречащих
запрещений, человеку, желающему не нарушать закона, у нас пришлось бы
преодолевать такие неудобства жизни, с какими не знается ни один дикарь,
заблудившийся в непроходимых лесах Гвианы. "Законовед, - резюмировал он, -
неминуемо должен бы прийти от этой путаницы в непереносимое отчаяние, если
бы его не подкрепляла одна священная надежда на явление со временем
закона о запрещении запрещений!"
Даровитый ученый, выражавший эту райскую надежду, уже двенадцать лет как
переселился в селения праведных, а надежда его все еще остается надеждою, и
курьезная сторона многих русских неисполнимых в необъяснимых запрещений все
еще продолжает то смешить, то сердить людей, ведающих о сих запрещениях и
неуклонно их нарушающих.
Все это сводится иногда к анекдоту, часто к комедии и нередко к драме.
Начнем по очереди с анекдота.

Пишучи эту заметку, мы крайне сожалеем, что не обладаем завидной памятью
некоторых счастливцев, способных пересказать ряды событий с такой точностию,
как будто бы они вписаны у них в памяти, как на таблицу; но каждый из
читателей сам, всеконечно, найдет у себя большой запас воспоминаний, могущих
с избытком пополнить наши слишком краткие и слишком беглые заметки.
Не знаем, с чего начать; но как особого систематического порядка в этих
воспоминаниях и не требуется, то начнем хотя со "старинного зла", т.е. со
взяток.
Взятка воспрещалась. В законе за мздоимство и лихоимство
назначались кары, но их почти никто не боялся, и взятки брали все или почти
все, а кто их не брал, тех звали простофилями и даже дураками. Это - одна
сторона: ею грешили лихоимцы; но у медали есть и другая сторона, которой
грешили лиходатели. Взятки давать запрещалось, но без взяток ничего не
делалось да и не могло делаться.
Лет несколько тому назад одно из очень и очень высокопоставленных лиц
сделало одну огромнейшую покупку, на которую в надлежащем присутственном
месте совершена была купчая крепость, и надсмотрщик крепостного стола (как
назывались тогда эти чиновники) отправился с готовым документом и книгой на
дом к очень и очень высокопоставленной особе. Особа взяла купчую,
расписалась и отдала книгу чиновнику. Тот молча поклонился, отошел и стал у
двери.
Особа обернулась: видит - чиновник стоит.
- Благодарю, братец, благодарю, - сказала особа.
Чиновник вежливо склонился и опять стоит.
- Благодарю же, благодарю, - повторяет ему особа.
Чиновник - опять поклон молча и опять ни с места.
Особа имела слабость думать, что она одарена высшим ведением и особенно
жизнь русскую в русского человека проницает до дна.
- Ага! - воскликнула особа, - я тебя понимаю! - И с этим
высокопоставленное лицо обернулось к столу, выдвинуло ящик, пошарило там
рукой и крикнуло чиновнику: - Подай мне книгу!
Тот подал. Высокопоставленное лицо положило в книгу сторублевый билет,
отдало книгу, не оборачиваясь, назад чиновнику, и, улыбаясь, наслаждалось
уже заранее эффектом, как она, эта особа, станет рассказывать нынче в
собрании всех высокопоставленных лиц, как с него, с самого его,
чиновник гражданской палаты сто рублей взятки взял... Но среда этих
ликований высокопоставленное лицо вдруг оглянулось, а чиновник опять стоит у
двери.
Особу это даже передернуло: в самом деле отошла эта приказная крыса по
коврам тихо и стоит, словно мечты высокие подслушивает.
- Чего же ты еще стоишь? - крикнула особа.
А тот опять поклон.
- Да ведь я же тебе положил в книжку.
- Точно так, - тихо, но не робея начал чиновник.
- Так что же тебе еще?
- Здесь всего сто рублей.
- Ну!
- А купчая крепость на миллион шестьсот тысяч.
- Ну!
- Мне не поверят мои товарищи, что ваше вашество мне всего сто рублей
изволили пожаловать.
- Сколько же бы ты желал получить?
- Обыкновенный человек мне дал бы, по крайней мере, три тысячи, а ваше
вашество пожалуете мне пять.
Особа сорвалась с петель. Эта неслыханная наглость ее поразила.
- Мерзавец! - закричала особа. - Где ты взял столько дерзости, чтобы
говорить мне такие вещи?
- Дерзость моя, ваше вашество, основана на моем положении, - продолжал
спокойно чиновник. - Я служу, плачу деньги за чины, не получаю никакого
жалованья и содержу целую канцелярию.
Высокопоставленное лицо сделало круглые глаза от изумления.
- Действительно, действительно так, - продолжал, пользуясь этой минутой,
чиновник, - я бедный человек, служу без жалованья, плачу за чины и содержу
канцелярию, а потому, что я получаю, то идет для пользы службы.
Особа дала чиновнику пять тысяч и потом долго носилась с открытием, что у
нас есть чиновники, которые, так сказать, на законном основании берут
взятки.
- И я сам, да, я сам дал пять тысяч и не скрываю этого! - говорила она
однажды одному тоже высокопоставленному лицу.
- А я советовал бы вам это скрывать, - отвечал собеседник.
- Это зачем?
- Да ведь вы подлежите за это суду, как лиходатель заодно с лихоимцем.
Особа замахала руками: "дескать, тут сам черт ногу переломит!" - и с тех
пор о данной взятке ни гу-гу.
Из имений многих наших высших государственных людей всегда отпускались
щедрые взятки на чиновников, и деньги эти сносились прямо по отчетам, как
жалованье, в расходные статьи, и при поверках и опеках статьи эти читались
гласно и громко и никого не смущали.
А взятка все-таки была запрещенное преступление.

В одном из наших больших губернских городов был в довольно недавние годы
начальником добрейший и благодушнейший престарелый князь (ныне уже умерший),
и там же, в том же самом городе, был городовой врач, из евреев, что
называется, преестественнейшая каналья. На чиновника этого до старика-князя
доходили беспрестанные жалобы, а во время одного рекрутского набора
скопилось их столько, что добрый князь не выдержал и сказал:
- А, с этим, стало быть, надо что-нибудь того... надо что-нибудь сделать.
- Не будьте с ним так мягки, ваше сиятельство, - отвечал ему его советник
и правитель.
- Да, да, да... стало быть, нельзя... Позвать его ко мне, и вы увидите,
черт меня возьми, мягок ли я... увидите.
Через полчаса правитель докладывает, что виновный лекарь явился и ждет в
приемной.
- А, он, стало быть, там! Нет, сюда его, сюда его, в кабинет... а вас
прошу постоять вот тут за ширмой... Вы говорите, что я мягок, стало быть,
слаб... Вот вы увидите, как я слаб...
Вошел преступник; князь на него так и накатился.
- Вы, - говорит,