практикующихся или
некогда практиковавшихся в тех местах Молдавии, которые он посещал в своё
боевое время, но всё это выходило не ново и мало эффектно, так что бывший
средь прочих слушателей пожилой лысый купец даже зевнул и сказал:
- Это и у нас музыка известная!
Такой отзыв оскорбил богатыря, и он, слегка сдвинув брови, молвил:
- Да, разумеется, русского торгового человека плутом не удивишь!
Но вот рассказчик оборотился к тем, которые ему казались просвещённее,
и сказал:
- Я вам, господа, если на то пошло, расскажу анекдотик из ихнего
привилегированного-то класса; расскажу про их помещичьи нравы. Тут вам
кстати будет и про эту нашу дымку очес, через которую мы на всё смотрим, и
про деликатность, которою только своим и себе вредим.
Его, разумеется, попросили, и он начал, пояснив, что это составляет и
один из очень достопримечательных случаев его боевой жизни.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Рассказчик начал так.
Человек, знаете, всего лучше познается в деньгах, в картах и в любви.
Говорят, будто ещё в опасности на море, но я этому не верю, - в опасности
иной трус развоюется, а смельчак спасует. Карты и любовь... Любовь даже
может быть важней карт, потому что всегда и везде в моде: поэт это очень
правильно говорит: "любовь царит во всех сердцах", без любви не живут даже у
диких народов, - а мы, военные люди, ею "вси движимся и есьми". Положим, что
это сказано в рассуждении другой любви, однако, что попы ни сочиняй, -
всякая любовь есть "влечение к предмету". Это у Курганова сказано. А вот
предмет предмету рознь, - это правда. Впрочем, в молодости, а для других
даже ещё и под старость, самый общеупотребительный предмет для любви
всё-таки составляет женщина. Никакие проповедники этого не могут отменить,
потому что бог их всех старше и как он сказал "не благо быть человеку
единому", так и остаётся.
В наше время у женщин не было нынешних мечтаний о независимости, - чего
я, впрочем, не осуждаю, потому что есть мужья совершенно невозможные, так
что верность им даже можно в грех поставить. Не было тогда и этих
гражданских браков, как нынче завелось. Тогда на этот счёт холостёжь была
осторожнее и дорожила свободой. Браки были тогда только обыкновенные,
настоящие, в церкви петые, при которых обычаем не возбранялась свободная
любовь к военным. Этого греха, как и в романах Лермонтова, видно было
действительно очень много, но только происходило всё это по-раскольницки, то
есть "без доказательств". Особенно с военными: народ перехожий, нигде корней
не пускали: нынче здесь, а завтра затрубим и на другом месте очутимся -
следовательно, что шито, что вито, - всё позабыто. Стесненья никакого. Зато
нас и любили, и ждали. Куда, бывало, в какой городишко полк ни вступит, -
как на званый пир, сейчас и закипели шуры-муры. Как только офицеры
почистятся, поправятся и выйдут гулять, так уже в прелестных маленьких
домиках окна у барышень открыты и оттуда летит звук фортепиано и пение.
Любимый романс был:

Как хорош, - не правда ль, мама,
Постоялец наш удалый,
Мундир золотом весь шитый,
И как жар горят ланиты,
Боже мой,
Боже мой,
Ах, когда бы он был мой.

Ну уж, разумеется, из какого окна услыхал это пение - туда глазом и
мечешь - и никогда не даром. В тот же день к вечеру, бывало, уже полетят
через денщиков и записочки, а потом пойдут порхать к господам офицерам
горничные... Тоже не нынешние субретки, но крепостные, и это были самые
бескорыстные создания. Да мы, разумеется, им часто и платить ничем иным не
могли, кроме как поцелуями. Так и начинаются, бывало, любовные успехи с
посланниц, а кончаются с пославшими. Это даже в водевиле у актёра Григорьева
на театрах в куплете пели.

Чтоб с барышней слюбиться,
За девкой волочись.

При крепостном звании горничною не называли, а просто - девка.
Ну, понятно, что при таком лестном внимании все мы военные люди были
чертовски женщинами избалованы! Тронулись из Великой России в Малороссию - и
там то же самое; пришли в Польшу - а тут этого добра ещё больше. Только
польки ловкие - скоро женить наших начали. Нам командир сказал: "Смотрите,
господа, осторожно", и действительно у нас бог спасал - женитьбы не было.
Один был влюблен таким образом, что побежал предложение делать, но застал
свою будущую тещу наедине и, к счастию, ею самою так увлекся, что уже не
сделал дочери предложения. И удивляться нечему, что были успехи, - потому
что народ молодой и везде встречали пыл страсти. Нынешнего житья, ведь,
тогда в образованных классах не было... Внизу там, конечно, пищали, но в
образованных людях просто зуд любовный одолевал, и притом внешность много
значила. Девицы и замужние признавались, что чувствуют этакое, можно
сказать, какое-то безотчётное замирание при одной военной форме. Ну, а мы
знали, что на то селезню дано в крылья зеркальце, чтобы утице в него
поглядеться хотелось. Не мешали им собой любоваться...
Из военных не много было женатых, потому что бедность содержания, и
скучно. Женившись: тащись сам на лошадке, жена на коровке, дети на телятках,
а слуги на собачках. Да и к чему, когда и одинокие тоски жизни одинокой, по
милости божией, никогда нимало не испытывали. А уж о тех, которые собой
поавантажнее, или могли петь, или рисовать, или по-французски говорить, то
эти часто даже не знали, куда им деваться от рога изобилия. Случалось даже,
в придачу к ласкам и очень ценные безделушки получали, и то так, понимаете,
что отбиться от них нельзя... Просто даже бывали случаи, что от одного
случая вся, бедняжка, вскроется, как клад от аминя, и тогда непременно
забирай у неё что отдаёт, а то сначала на коленях просит, а потом обидится и
заплачет. Вот у меня и посейчас одна такая заветная балаболка на руке
застряла.
Рассказчик показал нам руку, на которой на одном толстом, одеревянелом
пальце заплыл старинной работы золотой эмальированный перстень с довольно
крупным алмазом. Затем он продолжал рассказ:
Но такой нынешней гнусности, чтобы с мужчин чем-нибудь пользоваться,
этого тогда даже и в намёках не было. Да и куда, и на что? Тогда, ведь, были
достатки от имений, и притом ещё и простота. Особенно в уездных городках,
ведь, чрезвычайно просто жили. Ни этих нынешних клубов, ни букетов, за
которые надо деньги заплатить и потом бросить, не было. Одевались со вкусом,
- мило, но простенько; или этакий шёлковый марселинец, или цветная кисейка,
а очень часто не пренебрегали даже и ситчиком или даже какою-нибудь
дешёвенькою цветною холстинкою. Многие барышни ещё для экономии и фартучки и
бертельки носили с разными этакими бахромочками и городками, и часто это
очень красиво и нарядно было, и многим шло. А прогулки и все эти рандевушки
совершались совсем не по-нынешнему. Никогда не приглашали дам куда-нибудь в
загородные кабаки, где только за всё дерут вдесятеро, да в щелки
подсматривают. Боже сохрани! Тогда девушка или дама со стыда бы сгорела от
такой мысли, и ни за что бы не поехала в подобные места, где мимо одной
лакузы-то пройти - всё равно, как сквозь строй! И вы сами ведете свою даму
под руку, видите, как те подлецы за вашими плечами зубы скалят, потому что в
их холопских глазах, что честная девица, или женщина, увлекаемая любовною
страстию, что какая-нибудь дама из Амстердама - это всё равно. Даже если
честная женщина скромнее себя держит, так они о ней ещё ниже судят: "Тут,
дескать, много поживы не будет: по барыньке и говядинка".
Нынче этим манкируют, но тогдашняя дама обиделась бы, если бы ей
предложить хотя бы самое приятное уединение в таком месте.
Тогда был вкус и все искали, как всё это облагородить, и облагородить
не каким-нибудь фанфаронством, а именно изящной простотою, - чтобы даже
ничто не подавало воспоминаний о презренном металле. Влюбленные всего чаще
шли, например, гулять за город,