рвать в цветущих полях васильки или
где-нибудь над речечкой под лозою рыбу удить, или вообще что-нибудь другое
этакое невинное и простосердечное. Она выйдет с своею крепостною, а ты и
сидишь на рубежечке, поджидаешь. Девушку, разумеется, оставишь где-нибудь на
меже, а с барышней углубишься в чистую зреющую рожь... Это колосья, небо,
букашки разные по стебелькам и по земле ползают... А с вами молодое
существо, часто ещё со всей институтской невинностью, которое не знает, что
говорить с военным, и точно у естественного учителя спрашивает у вас: "Как
вы думаете: это букан или букашка?.." Ну, что тут думать: букашка это или
букан, когда с вами наедине и на вашу руку опирается этакий живой, чистейший
ангел! Закружатся головы и, кажется, никто не виноват и никто ни за что
отвечать не может, потому что не ноги тебя несут, а самое поле в лес
уплывает, где этакие дубы и клёны, и в их тени задумчивы дриады!.. Ни с чем,
ни с чем в мире не сравнимое состояние блаженства! Святое и безмятежное
счастие!..
Рассказчик так увлекся воспоминаниями высоких минут, что на минуту
умолк. А в это время кто-то тихо заметил, что для дриад это начиналось
хорошо, но кончалось не без хлопот.
- Ну да, - отозвался повествователь, - после, разумеется, ищи что на
орле, на левом крыле. Но я о себе-то, о кавалерах только говорю: мы привыкли
принимать себе такое женское внимание и сакрифисы в простоте, без
рассуждений, как дар Венеры Марсу следующий, и ничего продолжительного ни
для себя не требовали, ни сами не обещали, а пришли да взяли - и поминай как
звали. Но вдруг крутой перелом! Вдруг прямо из Польши нам пришло совершенно
неожиданное назначение в Молдавию. Поляки мужчины страсть как нам этот
румынский край расхваливали: "Там, говорят, куконы, то есть эти молдаванские
дамы, - такая краса природы совершенство, как в целом мире нет. И любовь у
них, будто, получить ничего не стоит, потому что они ужасно пламенные".
Что же, - мы очень рады такому кладу.
Наши ребята и расхорохорились. Из последнего тянутся, перед выходом
всяких перчаток, помад и духов себе в Варшаве понакупили и идут с этим
запасом, чтобы куконы сразу поняли, что мы на руку лапоть не обуваем.
Затрубили, в бубны застучали и вышли с весёлою песнею:

Мы любовниц оставляем,
Оставляем и друзей.
В шумном виде представляем
Пулей свист и звук мечей.

Ждали себе невесть каких благодатей, а вышло дело с такою развязкою,
какой никаким образом невозможно было представить.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Вступали мы к ним со всем русским радушием, потому что молдаване все
православные, но страна их нам с первого же впечатления не понравилась:
низменность, кукуруза, арбузы и земляные груши прекрасные, но климат
нездоровый. Очень многие у нас ещё на походе переболели, а к тому же ни
приветливости, ни благодарности нигде не встречаем.
Что ни понадобится - за всё давай деньги, а если что-нибудь, хоть
пустяки, без денег у молдава возьмут, так он, чумазый, заголосит, будто у
него дитя родное отняли. Воротишь ему - бери свои костыли, - только не
голоси, так он спрячет и сам уйдет, так что его, чёрта лохматого, нигде и не
отыщешь. Иной раз даже проводить или дорогу показать станет и некому - все
разбегутся. Трусишки единственные в мире, и в низшем классе у них мы ни
одной красивой женщины не заметили. Одни девчонки чумазые, да
пребезобразнейшие старухи.

Ну, думаем себе, может быть у них это так только в хуторах придорожных:
тут всегда народ бывает похуже; а вот придём в город, там изменится. Не
могли же поляки совсем без основания нас уверять, что здесь хороши и куконы!
Где они, эти куконы? Посмотрим.
Пришли в город, ан и здесь то же самое: за всё решительно извольте
платить.
В рассуждении женской красоты поляки сказали правду. Куконы и куконицы
нам очень понравились - очень томны и так гибки, что даже полек превосходят,
а ведь уж польки, знаете, славятся, хотя они на мой вкус немножко
большероты, и притом в характере капризов у них много. Пока дойдёт до того,
что ей по Мицкевичу скажешь: "Коханка моя! на цо нам размова", - вволю ей
накланяешься. Но в Молдавии совсем другое - тут во всём жид действует. Да-с,
простой жид и без него никакой поэзии нет. Жид является к вам в гостиницу и
спрашивает: не тяготитесь ли вы одиночеством и не причуяли ли какую-нибудь
кукону?
Вы ему говорите, что его услуги вам не годятся, потому что сердце ваше
уязвлено, например, такою-то или такою-то дамою, которую вы видели, например
скажете, в таком-то или таком-то доме под шёлковым шатром на балконе. А жид
вам отвечает: "мозно".
Поневоле окрик дашь:
- Что такое "мозно"!?
Отвечает, что с этою дамою можно иметь компанию, и сейчас же
предлагает, куда надо выехать за город, в какую кофейню, куда и она приедет
туда с вами кофе пить. Сначала думали - это враньё, но нет-с, не вранье. Ну,
с нашей мужской стороны, разумеется, препятствий нет, все мы уже что-нибудь
присмотрели и причуяли и все готовы вместе с какою-нибудь куконою за город
кофе пить.
Я тоже сказал про одну кукону, которую видел на балконе. Очень
красивая. Жид сказал, что она богатая и всего один год замужем,
Что-то уж, знаете, очень хорошо показалось, так что даже и плохо
верится. Переспросил еще раз, и опять то же самое слышу: богатая, год
замужем и кофе с нею пить можно.
- Не врешь ли ты? - говорю жиду.
- Зачем врать? - отвечает, - я всё честно сделаю: вы сидите сегодня
вечером дома, а как только смеркнется к вам придёт её няня.
- А мне на какой чёрт нужна её няня?
- Иначе нельзя. Это здесь такой порядок.
- Ну, если такой порядок, то делать нечего, в чужой монастырь с своим
уставом не ходят. Хорошо; скажи её няне, что я буду сидеть дома и буду её
дожидаться,
- И огня, - говорит, - у себя не зажигайте.
- Это зачем?
- А чтобы думали, что вас дома нет
Пожал плечами и на это согласился.
- Хорошо, - говорю, - не зажгу.
В заключение жид с меня за свои услуги червонец потребовал.
- Как, - говорю, - червонец! Ничего ещё не видя, да уж и червонец! Это
жирно будет.
Но он, шельма этакий, должно быть, травленый.
Улыбается и говорит:
- Нет; уж после того как увидите - поздно будет получать. Военные,
говорят, тогда не того...
- Ну, - говорю, - про военных ты не смей рассуждать, - это не твоё
дело, а то я разобью тебе морду и рыло и скажу, что оно так и было.
А впрочем дал ему злата и проклял его и верного позвал раба своего.
Дал денщику двугривенный и говорю:
- Ступай куда знаешь и нарежься как сапожник, только чтобы вечером тебя
дома не было.
Всё, замечайте, прибавляется расход к расходу. Совсем не то, что
васильки рвать. Да, может быть, ещё и няньку надо позолотить.
Наступил вечер; товарищи все разошлись по кофейням. Там тоже девицы
служат и есть довольно любопытные, - а я притворился, солгал товарищам,
будто зубы болят и будто мне надо пойти в лазарет к фельдшеру каких-нибудь
зубных капель взять, или совсем пускай зуб выдернет. Обежал поскорей квартал
да к себе в квартиру, - нырнул незаметно; двери отпер и сел без огня при
окошечке. Сижу как дурак, дожидаюсь: пульс колотится и в ушах стучит. А у
самого уже и сомнение закралось, думаю: не обманул ли меня жид, не наговорил
ли он мне про эту няньку, чтобы только червонец себе схватить... И теперь
где-нибудь другим жидам хвалится, как он офицера надул, и все помирают,
хохочут. И в самом деле, с какой стати тут няня и что ей у меня делать?..
Преглупое положение, так что я уже решил: ещё подожду, пока сто сосчитаю, и
уйду к товарищам.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вдруг, я и полсотни не сосчитал, раздался тихонечко стук в двери и
что-то такое вползает, - шуршит этаким чем-то твёрдым.