Тогда у них шалоновые
мантоны носили, длинные, а шалон шуршит.
Без свечи-то темно у меня так, что ничего ясно не рассмотришь, что это
за кукуруза.
Только от уличного фонаря чуть-чуть видно, что гостья моя, должно быть,
уже очень большая старушенция. И однако, и эта с предосторожностями, так что
на лице у нее вуаль.
Вошла и шепчет:
- Где ты?
Я отвечаю:
- Не бойся, говори громко: никого нет, а я дожидаюсь, как сказано.
Говори, когда же твоя кукона поедет кофе пить?
- Это, - говорит, - от тебя зависит.
И всё шепотом.
- Да я, - говорю, - всегда готов.
- Хорошо. Что же ты мне велишь ей передать?
- Передай, мол, что я ею поражён, влюблён, страдаю, и когда ей угодно,
я тогда и явлюсь, хотя, например, завтра вечером.
- Хорошо, завтра она может приехать.
Кажется, ведь надо бы ей после этого уходить, - не так ли? Но она
стоит-с!
- Чего-с!
Надо, видно, проститься ещё с одним червонцем. Себе бы он очень
пригодился, но уж нечего делать - хочу ей червонец подать, как она вдруг
спрашивает:
- Согласен ли я сейчас с нею послать куконе триста червонцев?
- Что-о-о тако-о-ое?
Она преспокойно повторяет "триста червонцев", и начинает мне шептать,
что муж её куконы хотя и очень богат, но что он ей не верен и проживает
деньги с итальянскою графинею, а кукона совсем им оставлена и даже должна на
свой счёт весь гардероб из Парижа выписывать, потому что не хочет хуже
других быть...
То есть вы понимаете меня, - это чёрт знает что такое! Триста золотых
червонцев - ни больше, ни меньше!.. А ведь это-с тысяча рублей! Полковницкое
жалованье за целый год службы... Миллион картечей! Как это выговорить и
предъявить такое требование к офицеру? Но, однако, я нашёлся: червонцев у
меня, думаю, столько нет, но честь свою я поддержать должен.
- Деньги, - говорю, - для нас, русских, пустяки. - Мы о деньгах не
говорим, но кто же мне поручится, что ты ей передашь, а не себе возьмёшь мои
триста червонцев?
- Разумеется, - отвечает, - я ей передам.
- Нет, - говорю, - деньги дело не важное, но я не желаю быть тобою
одурачен. - Пусть мы с нею увидимся, и я ей самой, может быть, ещё больше
дам.
А кукуруза вломилась в амбицию и начала наставление мне читать.
- Что ты это, - говорит, - разве можно, чтобы кукона сама брала.
- А я не верю.
- Ну, так иначе, - говорит, - ничего не будет.
- И не надобно.
Такими она меня впечатлениями исполнила, что я даже физическую
усталость почувствовал, и очень рад был, когда её чёрт от меня унёс.
Пошёл в кофейню к товарищам, напился вина до чрезвычайности и проводил
время, как и прочие, по-кавалерски; а на другой день пошёл гулять мимо дома,
где жила моя пригляженая кукона, и вижу, она как святая сидит у окна в
зелёном бархатном спенсере, на груди яркий махровый розан, ворот низко
вырезан, голая рука в широком распашном рукаве, шитом золотом, и тело...
этакое удивительное розовое... из зелёного бархата, совершенно как арбуз из
кожи, выглядывает.
Я не стерпел, подскочил к окну и заговорил:
- Вы меня так измучили, как женщина с сердцем не должна; я томился и
ожидал минуты счастия, чтобы где-нибудь видеться, но вместо вас пришла
какая-то жадная и для меня подозрительная старуха, насчёт которой я, как
честный человек, долгом считаю вас предупредить: она ваше имя марает.
Кукона не сердится; я ей брякнул, что старуха деньги просила, - она и
на это только улыбается. Ах ты чёрт возьми! зубки открыла - просто перлы
средь кораллов, - всё очаровательно, но как будто дурочкой от неё немножко
пахнуло.
- Хорошо, - говорит, - я няню опять пришлю.
- Кого? эту же самую старуху?
- Да; она нынче вечером опять придёт.
- Помилуйте, - говорю, - да вы, верно, не знаете, что эта алчная
старуха какою не стоющею уважения особою вас представляет!
А кукона вдруг уронила за окно платок, и когда я нагнулся его поднять,
она тоже слегка перевесилась так, что вырез-то этот проклятый в её лифе весь
передо мною, как детский бумажный кораблик, вывернулся, а сама шепчет:
- Я ей скажу... она будет добрее. - И с этим окно тюк на крюк.
"Я её вечером опять пришлю". "Я велю быть добрее". Ведь тут уже не всё
глупость, а есть и смелая деловитость... И это в такой молоденькой и в такой
хорошенькой женщине!
Любопытно, и кого это не заинтересует? Ребенок, а несомненно, что она
всё знает и всё сама ведёт и сама эту чертовку ко мне присылала и опять её
пришлёт.
Я взял терпение, думаю: делать нечего, буду опять дожидаться, чем это
кончится.
Дождался сумерек и опять притаился, и жду в потёмках. Входит опять тот
же самый шалоновый свёрток под вуалем.
- Что, - спрашиваю, - скажешь?
Она мне шёпотом отвечает:
- Кукона в тебя влюблена и с своей груди розу тебе прислала.
- Очень, - говорю, - её благодарю и ценю, - взял розу и поцеловал.
- Ей от тебя не надо трёхсот червонцев, а только полтораста.
Хорошо сожаление... Сбавка большая, а всё-таки полтораста червонцев
пожалуйте. Шутка сказать! Да у нас решительно ни у кого тогда таких денег не
было, потому что мы, выходя из Польши, совсем не так были обнадёжены и
накупили себе что нужно и чего не нужно, - всякого платья себе нашили, чтобы
здесь лучше себя показать, а о том, какие здесь порядки, даже и не думали.
- Поблагодари, - говорю, - твою кукону, а ехать с нею на свидание не
хочу.
- Отчего?
- Ну вот ещё: отчего? не хочу да и баста.
- Разве ты бедный? Ведь у вас все богатые. Или кукона не красавица?
- И я, - говорю, - не бедный, у нас нет бедных, - и твоя кукона большая
красавица, а мы к такому обращению с нами не привыкли!
- А вы как же привыкли?
- Я говорю: "Это не твоё дело".
- Нет, - говорит, - ты мне скажи: как вы привыкли, может быть и это
можно.
А я тогда встал, приосанился и говорю:
- Мы вот как привыкли, что на то у селезня в крыльях зеркальце, чтобы
уточка сама за ним бежала глядеться.
Она вдруг расхохоталась.
- Тут, - говорю, - ничего нет смешного.
- Нет, нет, нет, - говорит, - это смешное!
И убежала так скоро, словно улетела.
Я опять расстроился, пошёл в кофейню и опять напился.
Молдавское вино у них дёшево. Кислит немножко, но пить очень можно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На другое утро, государи мои, ещё лежу я в постели, как приходит ко мне
жид, который сам собственно и ввёл меня во всю эту дурацкую историю, и вдруг
пришёл просить себе за что-то ещё червонец.
- Я говорю: "За что же это ты, мой любезный, стоишь ещё червонца?"
- Вы, - говорит, - мне сами обещали.
Я припоминаю, что, действительно, я ему обещал другой червонец, но не
иначе, как после того, как я буду уже иметь свидание с куконой.
Так ему и говорю. А он мне отвечает:
- А вы же с нею уже два раза виделись.
- Да, мол, - у окошка. Но это недостаточно.
- Нет, - отвечает: - она два раза у вас была.
- У меня какой-то чёрт старый был, а не кукона.
- Нет, - говорит, - у вас была кукона.
- Не ври, жид, - за это вашего брата бьют!
- Нет, я, - говорит, - не вру: это она сама у вас была, а не старуха.
Я своё достоинство сохранил, но это меня просто ошпарило. Так мне стало
досадно и так горько, что я вцепился в жида и исколотил его ужасно, а сам
пошёл и нарезался молдавским вином до беспамятства. Но и в этом-то положении
никак не забуду, что кукона у меня была и я её не узнал и как ворона её из
рук выпустил. Недаром мне этот шалоновый свёрток как-то был подозрителен...
Словом, и больно, и досадно, но стыдно так, что хоть сквозь землю
провалиться... Был в руках клад, да не умел брать, - теперь сиди дураком.
Но, к утешению моему, в то же самое время, в подобных же родах
произошла история и с другими моими боевыми товарищами, и все мы с досады
только пили, да арбузы ели с кофейницами,