а настоящих кукон уже порешили
наказать презрением.
Васильковое наше время невинных успехов кончилось. Скучно было без
женщин порядочного образованного круга в сообществе одних кофейниц, но
старые отцы капитаны нас куражили.
- Неужели, - говорили, - если в одном саду яблоки не зародились, так и
Спасова дня не будет? Кураж, братцы! Сбой поправкой красен.
Куражились мы тем, что нас скоро выведут из города и расквартируют по
хуторам. Там помещичьи барышни и вообще всё общество, должно быть, не такое,
как городское, и подобной скаредности, как здесь, быть не может. Так мы
думали и не воображали того, что там нас ожидало ещё худшее и гораздо больше
досадное. Впрочем, и предвидеть невозможно было, чем нас одолжат в их
деревенской простоте. Пришёл вожделенный день, мы затрубили, забубнили,
"Чёрную галку" запели и вышли на вольный воздух. - Авось, мол, тут опять
заголубеют для нас васильки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Распределение, где кому стоять, нам вышло самое разнобивуачное, потому
что в Молдавии на заграничный манер, - таких больших деревень, как у нас,
нет, а всё хутора или мызы. Офицеры бились всё ближе к мызе Холуян, потому
что там жил сам бояр или бан, тоже по прозванью Холуян. Он был женатый, и
жена, говорили, будто красавица, а о нём говорили, что он большой торгаш, -
у него можно иметь всё, только за деньги - и стол, и вино. Прежде нас там
поблизости другие наши войска стояли, и мы встретили на дороге
квартирмейстера, который у Холуяна квитанцию выправлял. Обратились к нему с
расспросами: что и как? Но он был из полковых стихотворцев и всё любил
рифмами отвечать.
- Ничего, - говорит, - мыза хорошая, как придёте, увидите:

Между гор, между ям
Сидит птица Холуян.

Предурацкая эта манера стихами о деле говорить. У таких людей ничего
путного никогда не добьёшься.
- А куконы, - спрашиваем, - есть?
- Как же, - отвечает: - есть и куконы, есть и препоны.
- Хороши? то есть красивые?
- Да, - говорит, - красивые и не очень спесивые.
Спрашиваем: находили ли там их офицеры благорасположение?
- Как же, там, - отвечает, - на тонце, на древце наши животы
скончалися.
- Чёрт его знает, что за язык такой! - всё загадки загадывает.
Однако, все мы поняли, что этот шельма из хитрых и ничего нам открыть
не хотел.
А только вот, хотите верьте, хотите вы не верьте в предчувствие...
Нынче ведь неверие в моде, а я предчувствиям верю, потому что в бурной жизни
моей имел много тому доказательств, но на душе у меня, когда мы к этой мызе
Ну, а пути и времени, разумеется, всё убывает, и вот пока я иду на
своём месте в раздумчивости, сапогами по грязи шлёпаю, кто-то из передних
увидал и крикнул:
- Холуян!
Прокатило это по рядам, а я отчего-то вдруг вздрогнул, но перекрестился
и стал всматриваться, где этот чертовский Холуян.
Однако, и крест не отогнал от меня тоски. В сердце такое томление, как
описывается, что было на походе с молодым Ионафаном, когда он увидал сладкий
мёд на поле. Лучше бы его не было, - не пришлось бы тогда бедному юноше
сказать: "Вкушая вкусих мало мёду и сё аз умираю".
А мыза Холуян, действительно, стояла совсем перед нами и взаправду была
она между гор и между ям, то есть между этаких каких-то ледащих холмушков и
плюгавеньких озерцов.
Первое впечатление она на меня произвела самое отвратительное.
Были уже и какие-то настоящие пустые ямы, как могилы. Чёрт их знает,
когда и какими чертями и для кого они выкопаны, но преглубокие. Глину ли из
них когда-нибудь доставали, или, как некоторые говорили, будто бы тут есть
целебная грязь и будто ею ещё римляне пачкались. Но вообще местность
прегрустная и престранная.
Виднеются кой-где и перелесочки, но точно маленькие кладбища. Грунт,
что называется, мочажинный и, надо полагать, пропитан нездоровою сыростью.
Настоящее гнездо злой молдаванской лихорадки, от которой люди дохнут в
молдавском поту.
Когда мы подходили вечерком, небо зарилось, этакое ражее, красное, а
над зеленью сине, как будто синяя тюль раскинута - такой туман. Цветков и
васильков нет, а торчат только какие-то точно пухом осыпанные будылья, на
которых сидят тяжёлые жёлтые кувшины вроде лилий, но преядовитые: как чуть
его понюхаешь, - сейчас нос распухнет. И что ещё удивило нас, как тут много
цапель, точно со всего света собраны, которая летит, которая в воде на одной
ножке стоит. Терпеть не могу, где множится эта фараонская птаха: она имеет
что-то такое, что о всех египетских казнях напоминает. Мыза Холуян довольно
большая, но, чёрт её знает, как её следовало назвать, - дрянная она или
хорошая. Очень много разных хозяйственных построек, но всё как-то будто
нарочно раскидано "между гор и между ям". Ничего почти одного от другого не
разглядишь: это в ямке и то в ямке, а посреди бугорок. Точно как будто имели
в виду делать здесь что-нибудь тайное под большим секретом. Всего вероятнее,
пожалуй, наши русские деньги подделывали. Дом помещичий, низенький и очень
некрасивый... Облупленный, труба высокая, и снаружи небольшой, но
просторный, - говорили, - будто есть комнат шестнадцать. Снаружи совсем
похоже на те наши станционные дома, что покойный Клейнмихель по московскому
шоссе настроил. И буфеты, и конторы, и проезжающие, и смотритель с семьёю, и
всё это чёрт знает куда влезало, и ещё просторно. Строено прямо без всякого
фасона, как фабрика, крыльцо посередине, в передней буфет, прямо в зале
бильярд, а жилые комнаты где-то так особенно спрятаны, как будто их и нет.
Словом, всё как на станции или в дорожном трактире. И в довершение этого
сходства напоминаю вам, что в передней был учреждён буфет. Это, пожалуй, и
хорошо было "для удобства господ офицеров", но вид-то всё-таки странный, а
устройство этого буфета сделано тоже с подлостью, - чтобы ничем нашего брата
бесплатно не попотчевать, а вот как: всё, что у нас есть, мы всё
предоставляем к вашим услугам, только не угодно ли получить "за чистые
денежки". Кредит, положим, был открыт свободный, но всё, что получали, водку
ли, или их местное вино, всё этакий особый хлап, в синем жупане с красным
гарусом, - до самой мелочи писал в книгу живота. Даже и за еду деньги брали;
мы сначала к этому долго никак не могли себя приучить, чтобы в помещичьем
доме и деньги платить. И надо вам знать, как они это ловко подвели, чтобы
деньги брать. Тоже прекурьёзно. У нас в России или в Польше у хлебосольного
помещика стыда бы одного не взяли завести такую коммерцию. С первого же дня
является этот жупан, обходит офицеров и спрашивает: не угодно ли будет всем
с помещиком кушать?
Наши ребята, разумеется, простые, добрые и очень благодарят:
- Очень хорошо, - говорят, - мы очень рады.
- А где, - продолжает жупан, - прикажете накрывать на стол: в зале или
на веранде? У нас, - говорит, - есть и зала большая, и веранда большая.
- Нам, - говорим, - голубчик, это всё равно, где хотите.
Нет-таки, добивается, говорит: "бояр велел вас спросить и накрывать
стол непременно по вашему желанию".
"Вот, - думаем, - какая предупредительность!- Накрывай, брат, где
лучше".
- Лучше, - отвечает, - на веранде.
- Пожалуй, там должно быть воздух свежее,
- Да, и там пол глиняный.
- В этом какое же удобство?
- А если красное вино прольётся, или что-нибудь другое, то удобнее
вытереть и пятна не останется.
- Правда, правда!
Замышляется, видим, что-то вроде разливного моря.
Вино у них, положим, дешёвое, правда, с привкусом, но ничего: есть
сорта очень изрядные.
Настаёт время обеда. Являемся, садимся за стол - всё честь честью, - и
хозяева с нами: сам Холуян, мужчина, этакий худой, чёрный, с лицом выжженной
глины, весь, можно сказать, жиляный да глиняный и говорит с передушинкой,
как будто больной.
- Вот, - говорит, - господа, у меня вина такого-то года урожая
хорошего; не хотите ли попробовать?