- Очень рады.
Он сейчас же кричит слуге:
- Подай господину поручику такого-то вина.
Тот подаёт и непременно непочатую бутылку, а пред последним блюдом
вдруг является жупан с пустым блюдом и всех обходит.
- Это что, мол, такое?!.
- Деньги за обед и за вино.
Мы переконфузились, - особенно те, с которыми и денег не случилось. Те
под столом друг у друга потихоньку перехватывали.
Вот ведь какая черномазая рвань!
Но дело, которым до злого горя нас донял Холуян, разумеется, было не в
этом, а в куконице, из-за которой на тонце, на древце все наши животы
измотались, а я, можно сказать, навсегда потерял то, что мне было всего
дороже и милее, - можно сказать даже, священнее.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Семья у наших хозяев была такая: сам бан Холуян, которого я уж вам
слегка изобразил: худой, жиляный, а ножки глиняные, ещё не старый, а всё
палочкой подпирается и ни на минуту её из рук не выпускает. Сядет, а палочка
у него на коленях. Говорили, будто он когда-то был на дуэли ранен, а я
думаю, что где-нибудь почту хотел остановить, да почтальон его подстрелил.
После это объяснилось ещё совсем иначе, и понятно стало, да поздно. А по
началу казалось, что он человек светский и образованный, - ногти длинные,
белые и всегда батистовый платок в руках. Для дамы, он, впрочем, кроме
образования, не мог обещать ни малейшего интереса, потому что вид у него был
ужасно холодного человека. А у него куконица просто как сказочная царица:
было ей лет не более, как двадцать два, двадцать три, - вся в полном
расцвете, бровь тонкая, чёрная, кость лёгкая, а на плечиках уже первый
молодой жирок ямочками пупится и одета всегда чудо как к лицу, чаще в
палевом, или в белом, с расшивными узорами, и ножки в цветных башмаках с
золотом.
Разумеется, началось смятение сердец. У нас был офицер, которого мы
звали Фоблаз, потому что он удивительно как скоро умел обворожать женщин, -
пройдёт, бывало, мимо дома, где какая-нибудь мещаночка хорошенькая сидит, -
скажет всего три слова: "милые глазки ангелочки", - смотришь, уже и
знакомство завязывается. Я сам был тоже предан красоте до сумасшествия. К
концу обеда я вижу - у него уже всё рыльце огнивцем, а глаза буравцом.
Я его даже остановил:
- Ты, - говорю, - неприличен.
- Не могу, - отвечает, - и не мешай, я её раздеваю в моём воображении.
После обеда Холуян предложил метнуть банк.
Я ему говорю, - какая глупость! А сам вдруг о том же замечтал, и вдруг
замечаю, что и у других у всех стало рыльце огнивцем, а глаза буравцом.
Вот она, мол, с какого симптома началась проклятая молдавская
лихорадка! Все согласились, кроме одного Фоблаза. Он остался при куконе и до
самого вечера с ней говорил.
Вечером спрашиваем:
- Что она, как - занимательна?
А он расхохотался.
- По-моему, - отвечает, - у неё, должно быть, матушка или отец с
дуринкой были, а она по природе в них пошла. Решимости мало: никуда от дома
не отходит. Надо сообразить - каков за нею здесь присмотр и кого она боится?
Женщины часто бывают нерешительны да ненаходчивы. Надо за них думать.
А насчёт досмотра в нас возбуждал подозрения не столько сам Холуян, как
его брат, который назывался Антоний.
Он совсем был непохож на брата: такой мужиковатый, полного сложения, но
на смешных тонких ножках.
Мы его так и прозвали "Антошка на тонкой ножке". - Лицо тоже было
совершенно не такое, как у брата. Простой этакой, - ни скоблен, ни тёсан, а
слеплен да брошен, но нам сдавалось, что, несмотря на его баранью простоту,
в нём клок серой волчьей шерсти есть... Однако, вышло такое удивление, что
все наши подозрения были напрасны: за куконою совсем никакого присмотра не
оказалось.
Образ жизни домашней у Холуянов был самый удивительный, - точно нарочно
на нашу руку приспособлено.
Тонкого Холуяна Леонарда до самого обеда ни за что и нигде нельзя было
увидеть. Черт его знает, где он скрывался! Говорили, будто безвыходно сидел
в отдалённых, внутренних комнатах, и что-то там делал - литературой будто
какой-то занимался. А Антошка на тонких ножках, как вставал, так уходил
куда-то в поле с маленькою бесчеревной собачкою, и его также целый день не
видно. Всё по хозяйству ходит. Лучших, то есть, условий даже и пожелать
нельзя.
Оставалось только расположить к себе кукону разговором и другими
приёмами. Думалось, что это недолго и что Фоблаз это сделает, но неожиданно
замечаем, что наш Фоблаз не в авантаже обретается. Всё он имеет вид
человека, который держит волка за уши, - ни к себе его ни оборотит, ни
выпустит, а между тем уже видно, что руки набрякли и вот-вот сами
отвалятся...
Видно, что малый ужасно сконфужен, потому что он к неуспехам не привык,
и не только нам, а самому себе этого объяснить не может.
- В чем же дело?
- Пароль донер, - говорит, - ничего не понимаю, кроме того, что она
очень странная.
- Ну, богатая женщина, избалованная, капризничает, - весьма
естественно.
Порядок жизни у нашей куконы был такой, что она не могла не скучать. С
утра до обеда её почти постоянно можно было видеть, как она мотается, и
всегда одна-одинешёнька или возится с самой глупейшей в мире птицей - с
курицей: странное занятие для молодой, изящной, богатой дамы, но что
сделать, если такова фантазия? Делать ей, видно, было совершенно нечего:
выйдет она вся в белом или в палевом неглиже, сядет на широких плитах у края
веранды под зелёным хмелем, - в чёрных волосах тюльпан или махровый мак, и
гляди на неё хоть целый день. Всё её занятие в том состояло, что, бывало,
какую-то любимую свою маленькую курочку с серёжками у себя на коленях
лущеной кукурузой кормит. Ясное дело, что образования должно быть немного, а
досуга некуда деть. Если с курицей возится, то, стало быть, ей очень скучно,
а где женщине скучно, там кавалерское дело даму развлекать. Но ничего не
выходит, - даже и разговор с нею вести трудно, потому что всё только
слышишь: "шти, эшти, молдованешти, кернешти" - десятого слова и того понять
нельзя. А к мимике страстей она была ужасно беспонятна. Фоблаз совсем руки
опустил, только конфузился, когда ему смеялись, что он с курицею не может
соперничать. Пошли мы увиваться вокруг куконы все - кому больше счастье
послужит, но ни одному из нас ничего не фортунило. Открываешься ей в любви,
а она глядит на тебя своими чёрными волооками, или заговорит вроде: "шти,
эшти, молдованешти", и ничего более.
Омерзело всем себя видеть в таком глупом положении, и даже ссоры пошли,
друг к другу зависть и ревность, - придираемся, колкости говорим... Словом,
все в беспокойнейшем состоянии, то о ней мечтаем, то друг за другом в
секрете смотрим за нею. А она сидит себе с этой курочкой и кончено. Так весь
день глядим, всю ночь зеваем, а время мчится и строит нам ещё другую беду. Я
вам сказал, что с первого же дня, как обед кончился, Холуян предложил, что
он нам банк заложит. С тех пор пошла ежедневно игра: с обеда режемся до
полночи, и от того ли, что все мы стали рассеянные, или карты неверные, но
многие из нас уже успели себя хорошо охолостить даже до последней копейки. А
Холуян чистит, да чистит нас ежедневно, как баранов стрижет.
Разорились, оскудели и умом, и спокойствием, и неведомо до чего бы мы
дошли, если бы вдруг не появилось среди нас новое лицо, которое, может быть,
ещё худшие беспокойства наделало, но, однако, дало толчок к развязке.
Приехал к нам с деньгами чиновник комиссариатский. Из поляков, и
пожилой, но шельма ужасная: где взлает, где хвостом повиляет, - и ото всех
всё узнал, как мы не живем, а зеваем. Пошёл он тоже с нами к Холуяну
обедать, а потом остался в карты играть, - а на кукону, подлец, и не
смотрит. Но на другой день-с вдруг говорит: "я заболел". Молдавская
лихорадка, видите ли, схватила. И что же выдумал: не лекаря позвал, а попа,
- молебен о здравии отслужить.