Пришёл поп - настоящий тараканный лоб: весь
чёрный и запел ни на что похоже, - хуже армянского. У армянов хоть поймёшь
два слова: "Григориос Армениос", а у этого ничего не разобрать, что он
лопочет.
Поляк же, шельма, по-ихнему знал немножко и такую с попом конституцию
развёл, что приятелями сделались и оба друг другом довольны: поп рад, что
комиссионер ему хорошо заплатил, а тот сразу же от его молебна выздоровел и
такую штуку удрал, что мы и рты разинули.
Вечером, когда уже при свечах мы все в зале банк метали, - входит наш
комиссионер и играть не стал, но говорит: "я болен ещё", и прямо прошёл на
веранду, где в сумраке небес, на плитах, сидела кукона - и вдруг оба с нею
за густым хмелем скрылись и исчезли в тёмной тени. Фоблаз не утерпел,
выскочил, а они уже преавантажно вдвоём на плотике через заливчик плывут к
островку... На его же глазах переплыли и скрылись...
А Холуян хоть бы, подлец, глазом моргнул. Тасует карты и записи смотрит
на тех, которые уже в долг промотались...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Но надо вам сказать, что это был за островок, куда они отплывали.
Когда я говорил про мызу, я забыл вам сказать, что там при усадьбе было
самого лучшего, - это вот и есть маленький островок перед верандой. Перед
верандой прямо был цветник, а за цветником сейчас заливчик, а за ним
островок, небольшой, так сказать, величины с хороший двор помещичьего дома.
Весь он зарос густою жимолостью и разными цветущими кустами, в которых было
много соловьёв. Соловей у них хороший, - не такой крепкий как курский, но на
манер бердичевского. Площадь острова была вся в бугорках или в холмиках, и
на одном холмике была устроена беседочка, а под нею в плитах грот, где было
очень прохладно. Тут стоял старинный диван, на котором можно было отдохнуть,
и большая золочёная арфа, на которой кукона играла и пела. По острову были
расчищены дорожки и в одном месте по другую сторону дёрновая скамья, откуда
был широкий вид на луга. Сообщение через проливчик к островку было устроено
посредством маленького прекрасного плотика. Перильца и всё это на нём
раскрашено в восточном вкусе, а посередине золоченое кресло. Садится кукона
на это кресло, берёт пёстрое весло с двумя лопастями и переплывает. Другой
человек мог стоять только сзади за её креслом.
Остров этот и грот мы звали: "грот Калипсы", но сами там не бывали,
потому что плотик у куконы был на цепочке заперт. Комиссионер нашёл ключи к
этой цепи...
Мы, по правде сказать, просто хотели его избить, но он смел был,
каналья, и всех успокоил.
- Господа! - говорит: - из-за чего нам ссориться. Я вам весь путь
покажу. Это мне поп сказал. Я его спросил: какая кукона? А он говорит:
"очень хорошая - о бедных заботится". Я взял пятьдесят червонцев и ей подал
молча, для её бедных, а она, также молча, мне руку подала и повезла с собою
на остров. Головой вам отвечаю, - берите прямо в руки свёрточек червонцев и,
ни слова не разговаривая, тем же счастием можете пользоваться. Вид лунный
прекрасен, арфа сладкозвучна, ко я ничем этим более наслаждаться не могу,
потому что долг службы моей меня призывает, и я завтра еду от вас, а вы
остаётесь.
Вот так развязка!
Он уехал, а мы смотрим друг на друга: кто может жертвовать в пользу
бедных здешнего прихода по пятидесяти червонцев? Некоторые храбрились, - "я
вот-вот из дома жду", - и другой тоже из дома ждёт, а дома-то, верно, и в
своих приходах случились бедные. Что-то никому не присылают.
И вдруг среди этого - неожиданнейшее приключение: Фоблаз оторвал цепь,
которою был прикован плотик, переплыл туда один и в гроте застрелился.
Чёрт знает, что за происшествие! И товарища жаль, и глупо это как-то...
совсем глупо, а однако, печальный факт совершился и одного из храбрых не
стало.
Застрелился Фоблаз, конечно, от любви, а любовь разгорелась от
раздражения самолюбия, так как он у всех женщин на своей родине был
счастлив. Похоронили его честь честью, - с музыкой, а за упокой его души
все, у одного собравшись, выпили и заговорили, что это так невозможно
оставить, - что мы тут с нашей всегдашней простотою совсем пропадаем. А
батальонный майор, который у нас был женатый и человек обстоятельный,
говорит:
- Да вы и не беспокойтесь, я уже донёс по начальству, что не ручаюсь,
будет ли в чём вас из этой мызы вывесть, и жду завтра же нового
распоряжения. Пусть тут чёрт стоит у этого Холуяна! Проклятая мыза и
проклятый хозяин!
И все мы то же самое чувствовали и радовались возможности уйти отсюда,
но всем господам офицерам досадно было уйти отсюда так, - не наказавши
подлецов.
Придумывали разные штуки устроить над Холуянами; думали его высечь или
как-нибудь смешно обрить, но майор сказал:
- Боже спаси, господа: прошу вас, чтобы ничего похожего на малейшее
насилие не было, и кто ему должен - извольте, где хотите занять денег и с
ним рассчитаться. А если что-нибудь невинненькое, для отыграния своей чести
придумаете, - это можете.
Лиха беда, отыграния чести-то не было на что этого произвести.
Майор сказал, наконец, что он от нас только скрывает, а что собственно
у него уже есть в кармане предписание выступить и что завтра здесь последний
день нашей красы, а послезавтра на заре и выступим в другие места.
Тут мне и взбрыкнула на ум какая-то кобылка:
- Если, - говорю, - мы послезавтра выходим, так что завтра здесь наш
последний вечер, то, сделайте милость, Холуян будет хорошо проучен, и никому
не похвалится, что ему довелось русских офицеров надуть
Некоторые похвалили, говорили, - "молодец", а другие не верили и
смеялись: "ну, где тебе! лучше не трогай".
А я говорю:
- Это, господа, моё дело: я всё беру за свой пай.
- Но что же такое ты сделаешь?
- Это мой секрет.
- Но Холуян будет наказан?
- Ужасно!
- И честь наша будет отомщена?
- Непременно.
- Поклянись.
Я поклялся тенью несчастного друга нашего Фоблаза, которая сама себя
осудила одиноко блуждать в этом проклятом месте, и разбил свой стакан об
пол.
Все товарищи меня подхватили, одобрили, расцеловали и запили нашу
клятву, но только майор удержал, чтобы стаканов не бить.
- Это, - говорит, - один театральный фарс и больше ничего...
Разошлись прекрасно. Я был в себе крепко уверен, потому что план мой
был очень хорош. Холуян в своих проделках должен быть совершенно одурачен.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Настало завтра и последний день нашей красы. Получили мы своё
жалованье, отдали всё сполна, кто сколько был должен Холуяну, и осталось у
каждого столько денег, что и кошеля не надо. У меня было с чем-нибудь сто
рублей, то есть на ихние, по-тогдашнему, это составляло с небольшим десять
червонцев. А для меня, по плану затеи моей, ещё требовалось, по крайней
мере, сорок червонцев. Где же их взять? У товарищей и не было, да я и не
хотел, потому что у меня другой план имелся. Я его и привёл в исполнение.
Приходим на последнюю вечерю к Холуяну - он очень радушен и приглашает
меня играть.
Я говорю:
- Рад бы играть, да игрушек нет.
Он просит не стесняться, - взять взаймы у него из банка.
- Хорошо, - говорю, - позвольте мне пятьдесят червонцев.
- Сделайте милость, - говорит, - и подвигает кучку.
Я взял и опустил их в карман.
Верил нам, шельма, будто мы все Шереметьевы.
Я говорю:
- Позвольте, я не буду пока ставить, а минуточку погуляю на воздухе, -
и вышел на веранду.
За мною выбегают два товарища и говорят:
- Что ты это делаешь: чем отдать?
Я отвечаю:
- Не ваше дело, - не беспокойтесь.
- Ведь это нельзя, пристают, - мы завтра выходим, - непременно надо
отдать.
- И отдам.
- А если проиграешь?
- Во всяком случае отдам.
И соврал им, будто у меня есть на руках казённые.
Они отстали,