Однодум

1

В царствование Екатерины II у некоторых приказного рода супругов, по
фамилии Рыжовых, родился сын по имени Алексашка. Жило это семейство в
Солигаличе, уездном городке Костромской губернии, расположенном при реках
Костроме и Светице. Там, по словарю кн.Гагарина (*1), значится семь
каменных церквей, два духовные и одно светское училище, семь фабрик и
заводов, тридцать семь лавок, три трактира, два питейные дома и 3665
жителей обоего пола. В городе бывают две годовые ярмарки и еженедельные
базары; кроме того, значится "довольно деятельная торговля известью и
дегтем". В то время, когда жил наш герой, здесь еще были соляные варницы.
Все это надо знать, чтобы составить понятие о том, как мог жить и как
действительно жил мелкотравчатый герой нашего рассказа Алексашка, или,
впоследствии, Александр Афанасьевич Рыжов, по уличному прозванию
"Однодум".
Родители Алексашки имели собственный дом - один из тех домиков, которые
в здешней лесной местности _ничего не стоят_, но, однако, дают кров.
Других детей, кроме Алексашки, у приказного Рыжова не было, или, по
крайней мере, о них мне ничего не сказано.
Приказный умер вскоре после рождения этого сына и оставил жену и сына
ни с чем, кроме того домика, который, как сказано, "ничего не стоил". Но
вдова-приказничиха сама дорого стоила: она была из тех русских женщин,
которая "в беде не сробеет, спасет; коня на скаку остановит, в горящую
избу взойдет" (*2), - простая, здравая, трезвомысленная русская женщина, с
силою в теле, с отвагой в душе и с нежною способностью любить горячо и
верно.
Когда она овдовела, в ней еще были приятности, пригодные для
неприхотливого обихода, и к ней кое-кто засылали свах, но она отклонила
новое супружество и стала заниматься печеньем пирогов. Пироги
изготовлялись по скоромным дням с творогом и печенкою, а по постным - с
кашею и горохом; вдова выносила их в ночвах (*3) на площадь и продавала по
медному пятаку за штуку. От прибыли своего пирожного производства она
питала себя и сына, которого отдала в науку "мастерице"; мастерица научила
Алексашку тому, что сама знала. Дальнейшую же, более серьезную науку
преподал ему дьяк с косою и с кожаным карманом, в коем у него без всякой
табакерки содержался нюхательный порошок для известного употребления.
Дьяк, "отучив" Алексашку, взял горшок каши за выучку, и с этим вдовин
сын пошел в люди добывать себе хлеб-соль и все определенные для него блага
мира.
Алексашке тогда было четырнадцать лет, и в этом возрасте его можно
отрекомендовать читателю.
Молодой Рыжов породою удался в мать: он был рослый, плечистый, - почти
атлет, необъятной силы и несокрушимого здоровья. В свои отроческие годы он
был уже первый силач и так удачно предводительствовал _стеною_ на кулачных
боях, что на которой стороне был Алексашка Рыжов, - та считалась
непобедимою. Он был досуж и трудолюбив. Дьякова школа дала ему
превосходный, круглый, четкий, красивый почерк, которым он написал
старухам множество заупокойных поминаний и тем положил начало самопитания.
Но важнее этого были те свойства, которые дала ему его мать, сообщившая
живым примером строгое и трезвое настроение его здоровой душе, жившей в
здоровом и сильном теле. Он был, как мать, умерен во всем и никогда не
прибегал ни к чьей посторонней помощи.
В четырнадцать лет он уже считал грехом есть материн хлеб; поминания
приносили немного, и притом заработок этот, зависящий от случайностей, был
непостоянен; к торговле Рыжов питал врожденное отвращение, а оставить
Солигалич не хотел, чтобы не разлучаться с матерью, которую очень любил. А
потому надо было здесь же промыслить себе занятие, и он его промыслил.
В то время у нас только образовывались постоянные почтовые сообщения:
между ближайшими городами учреждались раз в неделю гонцы, которые _носили_
суму с пакетами. Это называлась пешая почта. Плата за эту службу
назначалась не великая: рубля полтора в месяц "на своих харчах и при своей
обуви". Но для кого и такое содержание было заманчиво, те колебались
взяться носить почту, потому что для чуткой христианской совести русского
благочестия представлялось сомнительным: не заключается ли в такой пустой
затее, как разноска бумаги, чего-нибудь еретического и противного
истинному христианству?
Всякий, кому довелось о том слышать, - раздумывал, как бы не истравить
этим душу и за мзду временную не потерять жизнь вечную. И тут-то вот общее
сердоболие устроило Рыжовкина Алексашку.
- Он, - говорили, - сирота: ему больше господь простит, - особенно по
ребячеству. Ему, если его на поноске дорогою медведь или волк задерет и он
на суд предстанет, одно отвечать: "не разумел, господи", да и только. И в
ту пору взять с него нечего. А если да он уцелеет и со временем в лета
взойдет, то может в монастырь пойти и все преотлично отмолить, да еще не
за своей свечой и при чужом ладане. Чего ему еще по сиротству его ожидать
лучшего?
Сам Алексашка, которого это касалось всех более, был от мира не прочь и
на мир не челобитчик: он смелою рукою взял почтовую суму, взвалил ее на
плечи и стал таскать из Солигалича в Чухлому и обратно. Служба в пешей
почте пришла ему совершенно по вкусу и по натуре: он шел один через леса,
поля и болота и думал про себя свои сиротские думы, какие слагались в нем
под живым впечатлением всего, что встречал, что видел и слышал. При таких
условиях из него мог бы выйти поэт вроде Борнса (*4) или Кольцова, но у
Алексашки Рыжова была другая складка, - не поэтическая, а философская, и
из него вышел только замечательный чудак "Однодум". Ни даль утомительного
пути, ни зной, ни стужа, ни ветры и дождь его не пугали; почтовая сума до
такой степени была нипочем его могучей спине, что он, кроме этой сумы,
всегда носил с собою еще другую, серую холщовую сумку, в которой у него
лежала толстая книга, имевшая на него неодолимое влияние.
Книга эта была Библия.

2

Мне неизвестно, сколько лет он нес службу в пешей почте, беспрестанно
таская суму и Библию, но, кажется, это было долго и кончилось тем, что
пешая почта заменилась конною, а Рыжову "вышел чин". После этих двух
важных в жизни нашего героя событий в судьбе его произошел большой
перелом: охочий ходок с почтою, он уже не захотел ездить с почтарем и стал
искать себе другого места, - опять непременно там же, в Солигаличе, чтобы
не расстаться с матерью, которая в то время уже остарела и, притупев
зрением, стала хуже печь свои пироги.
Судя по тому, что чины на низших почтовых должностях получались очень
не скоро, например лет за двенадцать, - надо думать, что Рыжов имел об эту
пору лет двадцать шесть или даже немножко более, и во все это время он
только ходил взад и вперед из Солигалича в Чухлому и на ходу и на отдыхе
читал одну только свою Библию в затрапезном переплете. Он начитался ее
вволю и приобрел в ней большие и твердые познания, легшие в основу всей
его последующей оригинальной жизни, когда он стал умствовать и прилагать к
делу свои библейские воззрения.
Конечно, во всем этом было много оригинального. Рыжов, например, знал
наизусть все писания многих пророков и особенно любил Исайю (*5), широкое
боговедение которого отвечало его душевной настроенности и составляло весь
его катехизис (*6) и все богословие.
Старый человек, знавший во время своей юности восьмидесятипятилетнего
Рыжова, когда он уже прославился и заслужил имя "Однодума", говорил мне,
как этот старик вспоминал какой-то "дуб на болоте", где он особенно любил
отдыхать и "кричать ветру".
- Стану, - говорит, - бывало, и воплю встречь воздуху:
"Позна вол стяжавшего и осел ясли господина своего, а людие мои
неразумеша. Семя лукавое; сыны беззакония! Что еще уязвляетесь, прилагая
неправды! Всякая глава в болезнь, - всякое сердце в плач. Что ми множество
жертв ваших: тука агнцов и крови юниц и козлов не хощу. Не приходите
явитися ми. И аще принесете ми семидал - всуе; кадило мерзость ми есть.
Новомесячий ваших, и суббот,