Сеничкин яд

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Полагают, что "Сеничкин яд", которым опоены многие души в России,
изобретен и выработан в шестидесятых годах в химической лаборатории
военно-медицинской академии лекарским сыном Базаровым. Здесь же этот яд
будто разлит и разослан прямо во все мужские и женские училища, причём
наибольшие его дозы попали и в духовные семинарии. Таким образом будто и
пошла отрава самым вредным из ядов - "Сеничкиным ядом".
Но есть и другое мнение, что "Сеничкин яд" гораздо старше самого
Базарова и вывезен к нам из заграницы контрабандою в кавалерийских тороках,
а разливка его первоначально производилась кустарным образом по домам, и
притом чаще всего по домам самым почтенным, именитым и поставленным в самые
выгодные, по-видимому, условия для того, чтобы такая вредная гадость, как
"Сеничкин яд", туда ни под каким видом проникать не могла.
Наконец, существует ещё и третье объяснение, и оно, может быть, самое
правильное, что "Сеничкин яд" это и есть та самая "прелесть, юже издревле
изблева змий". Словом, это изобретение самого сатаны и изобретение, как сам
чёрт, старое. Судя по необыкновенной скрытности заражения "Сеничкиным ядом",
пристойно думать, что всего вернее это - действительно дело змия.
Впрочем, основательно разобраться в этом за давностью лет чрезвычайно
трудно, но очень любопытно проследить, как "Сеничкин яд" распространился в
русском обществе в годы, предшествовавшие рождению нашего поколения, которое
несёт на себе сугубое обвинение за изобретение "яда". Это здесь и
предлагается.
Материал для наблюдения, как распространялся и действовал "Сеничкин яд"
в тридцатых годах нашего столетия, мы находим в записках магистра 2-го курса
московской духовной академии и профессора вифанской семинарии, а
впоследствии синодального секретаря Филиппа Филипповича Исмайлова,
драгоценнейшею чертою характера которого надо считать его
правдивость, часто совсем не щадящую его собственного самолюбия.
Педагогические наблюдения и заметки Исмайлова интересны не менее
рассказанных уже по его запискам любовных и брачных эпизодов "глухой поры"
тридцатых годов. Здесь мы увидим лжепатриотизм и лжеумствования лукавых
людей, совершавших на полной свободе любопытный опыт воспитания
государственных деятелей на такой манер, как их в чужих краях не
воспитывают, т. е. в особенном самобытном русском направлении.
Всё это, по моему мнению, исполнено живого исторического интереса и
вполне достойно внимания просвещённых людей, дорожащих благоденствием своей
родины.
"История учит", и знать старые ошибки полезно для того, чтобы не
желать повторять их наново.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дом, где жил и волею-неволею производил свои житейские наблюдения
магистр Исмайлов, был один из почётнейших домов в Петербурге, - это дом
генерала-от-артиллерии Петра Михайловича Копцевича, который в своё время
занимал очень важные должности: он был генерал-губернатором Западной Сибири,
а потом, после небольшого перерыва, по приглашению государя Николая
Павловича, служил командиром корпуса внутренней стражи и занимал видное
место в орденской думе.
Служебный перерыв между генерал-губернаторством и командирством был
вызван особым семейным обстоятельством, которое свидетельствует о крайней
серьёзности отношений генерала к своим отеческим обязанностям. Копцевич был
не только превосходный сын отечества, но и чадолюбивейший отец семьи, и
когда выгоды последней требовали какой-нибудь жертвы, он не дорожил ничем, -
ни местом, ни карьерою. Исмайлов говорит:
"Он принял отставку (от генерал-губернаторства) потому единственно, что
сын, десятилетний мальчик, воспитывавшийся у бабушки (в Малороссии) сделался
нездоров, так что надо было лечить его путешествием. Посему генерал целый
год ездил с ним по Германии и Италии".
Здесь заботливый отец имел полную возможность присмотреться к
чужеземному воспитанию, и оно ему всё вообще чрезвычайно не понравилось.
Генерал Пётр Михайлович не любил ничего иностранного, и в таком точно
духе у них составилась целая компания: "презирать иностранщину" - в их
кружке это было в моде, друг перед другом они этим хвалились. Знакомство у
Копцевича было обширное - преимущественно в высшем свете и в высшем
духовенстве, которое Копцевич считал призванным и наиболее способным дать
наилучшее направление русскому просвещению.
Пётр Михайлович ещё до поездки в Сибирь на генерал-губернаторство любил
беседы с иерархами, из которых один, именно киевский митрополит Серапион
Александровский,в своём рукописном дневнике оставил собственноручные заметки
о встречах с этим генералом и частью о его характере.

Редактор "Гражданина", кн. Мещерский, недавно подвел "маленький
вопрос" почему Филарета, митрополита московского, в печати называют по его
фамилии Дроздов? Пользуюсь случаем дать недоуменному князю маленькое
же объяснение. Филарета называют Дроздов потому, почему называют Стефан
Яворский, Феофан Прокопович, Феофилакт Лопатинский,
Игнатий Брянчанинов, Платон Левшин. В обетах монашеских нет
отречения от их светских фамилий и называть их по фамилиям никогда не
считалось за неуместное. А напротив, это дает удобство различать
Филаретов, Платонов и Игнатьев, которых у нас было много. Если же кн.
Мещерский этого не знает, то это только потому, что он вообще, как говорили
в старину, "в книгах не зашёлся". (Прим. автора.)

Копцевич не пасовал и перед митрополитом. Для лучшего знакомства с этим
непосредственным лицом приведём здесь маленькие выдержки из дневника
киевского архипастыря, который на досуге собственноручно записывал важнейшие
события своего времени.
Так, митрополит Серапион начертал, например, следующее:
"1816 г. июля 5-го, среда. Вечером был от генерала Копчевского
адъютант, который объявил, что сей день жена генерала скончалась от родов".
"Июля 11-го, вторник. В пятом часу был генерал-лейтенант Копчевич и
подчиван чаем".
"Ноября 3-го, пятница. Был генерал-лейтенант Копчевич и пожелал видеть
знаки Андреевские бриллиантовые, пожалованные мне государем, кои, осмотрев,
очень дорого ценил, сказав притом, что "сиё украшение прилично светским",
что меня очень удивило".
В самом этом замечании генерала насчёт орденских украшений
по-настоящему надо бы видеть некоторую тенденциозную ядовитость, но, быть
может, Копцевич находил для суждения об архиерейских орденах основания во
мнениях митрополита Платона Левшина, который основывался на чём-то ещё более
древнем.
Зная, что архиереи русские особенно любят водить знакомство с людьми,
достигшими известных степеней, и только от таковых с удивлением, но без
гнева и возражений, приемлют колкие и неприятные замечания вроде того, какое
сделал Серапиону Копцевич или "Копчевич", мы, конечно, обязаны думать, что
генерал Пётр Михайлович и в 1816 году имел уже немалый вес в обществе. Но в
1828 г., после того, когда Копцевич провел десять лет на
генерал-губернаторстве, да более года в вояже по Европе и по возвращении
состоял не у дел, он изменился. Теперь он уже не с колкостями подходил к
иерархам, а с почтительным исканием: он ищет у них наставления и помощи,
как воспитать единственного сына в такой бережи, чтобы его не коснулась
"тлетворная зараза западных идей". Действительно ли его это так сильно
озабочивало или он этим только угодствовал, увидим ниже. Но носиться с этим
патриотическим яйцом было тогда очень в моде, и вот наш генерал предстаёт с
своей гражданской скорбью к Филарету Дроздову, митрополиту московскому,
бывшему тогда в апогее славы его ума, критическая оценка которого до сих пор
иными применяется к ереси и даже почти к богохульству.

Митрополит Серапион Александровский,