Мертвые души. Том первый

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая
рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные
подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, -
словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел
господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни
слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком
молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был
сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей
кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем,
более к экипажу, чем к сидевшему в нем. "Вишь ты, - сказал один другому, -
вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в
Москву или не доедет?" - "Доедет", - отвечал другой. "А в Казань-то, я
думаю, не доедет?" - "В Казань не доедет", - отвечал другой. Этим разговор и
кончился Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой
человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с
покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая
тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад,
посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и
пошел своей дорогой.
Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою,
или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой
степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он
выбежал проворно, с салфеткой в руке, - весь длинный и в длинном
демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами
и повел проворно господина вверх по всей деревянной галерее показывать
ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была
тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в
губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную
комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью
в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед,
молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся
знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее
внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен
и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих
погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен
вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками.
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с
самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что
издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один
самовар не был с черною как смоль бородою.
Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его
пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный,
показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер
Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет
тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча,
малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом. Вслед за
чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева с штучными выкладками
из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная
курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню
возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой
передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и
вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и
принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке
он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием
тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как
блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.
Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую
залу. Какие бывают эти общие залы - всякий проезжающий знает очень хорошо:
те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного
дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными
купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сьм
испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая
люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий
раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на
котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те
же картины во всю стену, писанные масляными красками, - словом, все то же,
что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с
такими огромными грудями, какие читатель, верно, никогда не видывал.
Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах,
неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз
даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по
совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи
шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками
супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым -
наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких
косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед. Покамест ему
подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком,
нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с
горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный
слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это
подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового,
рассказывать всякий вздор - о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь,
и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой, по
обыкновению, отвечал: "О, большой, сударь, мошенник". Как в просвещенной
Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных
людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с
слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий делал не
все пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе
губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, - словом, не пропустил ни
одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с
участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ
крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто
приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких
болезней в их губернии - повальных горячек, убийственных какие-либо
лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою
точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. В приемах
своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко.
Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. Это,
по-моему, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему много
уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал
этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с
вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин
выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку,
которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то
чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал
отвести себя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа. Отдохнувши, он
написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и
фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь
с лестницы, прочитал по складам следующее: "Коллежский советник Павел
Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям". Когда половой все еще
разбирал по складам записку,