сам Павел Иванович Чичиков отправился
посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что
город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая
краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в
один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению
губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди
широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами
сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости.
Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с
нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где
магазин с картузами, фуражками и надписью: "Иностранец Василий Федоров"; где
нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на
театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с
прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами,
только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: "И
вот заведение". Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и
пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и
воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых
государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью:
"Питейный дом". Мостовая везде была плоховата. Он заглянул и в городской
сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками
внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною
краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было
сказано в газетах при описании иллюминации, что "город наш украсился,
благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых,
широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день", и что при этом "было
очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке
благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину
градоначальнику". Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе,
если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он
отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал
прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее
хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму
недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком
в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо
припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер,
поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он
уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес
ее к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем,
замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой
Ролла играл г. Попльвин, Кору - девица Зяблова, прочие лица были и того
менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены
партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского
правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли и там
чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил
в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось.
День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и
крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах
обширного русского государства.
Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать
визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который,
как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шее
Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде; впрочем, был
большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом отправился к
вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у
полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками... жаль,
что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать,
что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился
даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому
архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще
отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. В разговорах с
сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору
намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги
везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых
сановников, достойны большой похвалы.чиновники тоже, с своей
стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил,
то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких
случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира
сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на
веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей,
покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет
избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за
непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Вот все, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не
преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой
вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась
такая внимательность к туалету, какой даже не везде видывано. После
небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно
долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом, взявши с плеча
трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав
из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом
надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и
непосредственно за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким
образом одевшись, покатился он в собственном экипаже по бесконечно широким
улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших океан. Впрочем,
губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляска с фонарями,
перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали - словом, все как
нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому
что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито
светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как
носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда
старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым
окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями
жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким
воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию
старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где
вразбитную, где густыми кучами Насыщенные богатым летом, и без того на
всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы
есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной
куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у
себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя
над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми
докучными эскадронами.гу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы
есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной
куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у
себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя
над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми
докучными эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под
руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий
гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный
для человека средних лет,