имеющего чин не слишком большой и не слишком
малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он,
заложивши руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие
дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в
губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни
тоненькие, которые все увивались около дам; некоторые из них были такого
рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же
весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные,
весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же
говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род
мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы
слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и
пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где
губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и
круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на
голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер "черт меня побери", как
говорят французы, - волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны,
а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в
городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели
тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только
числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко,
воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест,
а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей
место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они
не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках
благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не
заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь - и явился где-нибудь в
конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом,
потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец
толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет
службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином,
хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники
спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя
утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время,
когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец
присоединился к толстым, где встретил почти все знакомые лица: прокурора с
весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так,
как будто бы говорил: "Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то
скажу", - человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера,
низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма
рассудительного и любезного человека, - которые все приветствовали его, как
старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым
помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с
первого раза ему наступил на ногу, сказавши: "Прошу прощения". Тут же ему
всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они
сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно
прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию
дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты,
тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою
верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя с фигуры, он
ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: "Пошла, старая
попадья!", если же король: "Пошел, тамбовский мужик!" А председатель
приговаривал: "А я его по усам! А я ее по усам!" Иногда при ударе карт по
столу вырывались выражения: "А! была не была, не с чего, так с бубен!" Или
же просто восклицания: "черви! червоточина! пикенция!" или: "пикендрас!
пичурущух! пичура!" и даже просто: "пичук!" - названия, которыми
перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как
водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то
чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно
спорил. Никогда он не говорил: "вы пошли", но: "вы изволили пойти", "я имел
честь покрыть вашу двойку" и тому подобное. Чтобы еще более согласить в
чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную
с финифтью табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда
для запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и Собакевич,
о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о них, отозвавши тут
же несколько в сторону председателя и почтмейстера.е только любознательность, но и
основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них
душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже
осведомился, как имя и отчество. В немного времени он совершенно успел
очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза
сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без
памяти. Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь
своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать
верст от городской заставы. На что Чичиков с весьма вежливым наклонением
головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою охотою
готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже
сказал несколько лаконически: "И ко мне прошу", - шаркнувши ногою, обутою в
сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти
отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают
выводиться богатыри.
На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру,
где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи. Там,
между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати,
разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить "ты". С
полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на "ты" и обращался
по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор
чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою
картою, с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у
председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько
замасленном, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у
вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у
прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной
городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного часа не
приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с тем только,
чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе
опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел
поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином
заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные
замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною
палатою, - он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли
рассуждение о бильярдной игре - и в бильярдной игре не давал он промаха;
говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже
со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он
прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как
будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком.судил так, как
будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все
это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил
ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти,
был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового
лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек;