Приходит он в комиссию:
"Ну что, говорят, зачем еще? ведь вам уж сказано".- "Да что, говорит, я не
могу, говорит, перебиваться кое-как. Мне нужно, говорит, съесть и котлетку,
бутылку французского вина, поразвлечь тоже себя, в театр, понимаете".- "Ну
уж, - говори начальник, - извините. На счет этот есть, так сказом в
некотором роде, терпение. Вам даны пока средства для прокормления, покамест
выдет резолюция, и, без мнения, вы будете вознаграждены, как следует: ибо
не было еще примера, чтобы у нас в России человек, приносивший,
относительно так сказать, услуги отечеству, был оставлен без призрения. Но
если вы хотите теперь же лакомить себя котлетками и в театр, понимаете, так
уж тут извините. В таком случае ищите сами себе средств, старайтесь сами
себе помочь". Но Копейкин мой, можете вообразить себе, и в ус не дует.
Слова-то ему эти как горох к стене. Шум поднял такой, всех распушил! всех
там этих секретарей, всех начал откалывать и гвоздить: да вм, говорит, то,
говорит! да вы, говорит, это, говорит! да вы, говорит, обязанностей своих
не знаете! да вы, говорит, законопродавцы, говорит! Всех отшлепал. Там
какой-то чиновник, понимаете, подвернулся из какого-то даже вовсе
постороннего ведомства - он, судырь мой, и его! Бунт поднял такой. Что
прикажешь делать с эдаким чертом? Начальник видит: нужно прибегнуть,
относительно так сказать, к мерам строгости. "Хорошо, говорит, если вы не
хотите довольствоваться тем, что дают вам, и ожидать спокойно, в некотором
роде, здесь в столице решенья вашей участи, так я вас препровожу на место
жительства. Позвать, говорит, фельдъегеря, препроводить его на место
жительства!" А фельдъегерь уже там, понимаете, за дверью и стоит:
трехаршинный мужичина какой-нибудь, ручища у него, можете вообразить, самой
натурой устроена для ямщиков, - словом, дантист эдакой... Вот его, раба
божия, в тележку да с фельдъегерем. Ну, Копейкин думает, по крайней мере не
нужно платить прогонов, спасибо и за то. Едет он, судырь мой, на
фельдъегере, да едучи на фельдъегере, в некотором роде, так сказать,
рассуждает сам себе: "Хорошо, говорит, вот ты, мол, говоришь, чтобы я сам
себе поискал средств и помог бы; хорошо, говорит, я, говорит, найду
средства!" Ну уж как там его доставили на место и куда именно привезли,
ничего этого не известно. Так, понимаете, и слухи о капитане Копейкине
канули в реку забвения, в какую-нибудь эдакую Лету, как называют поэты. Но
позвольте, господа, вот тут-то и начинается, можно сказать, нить завязки
романа. Итак, куда делся Копейкин, неизвестно; но не прошло, можете
представить себе, двух месяцев, как появилась в рязанских лесах шайка
разбойников, а атаман-то этой шайки был, судырь мой, не кто другой..."





ПРИМЕЧАНИЯ

"Повесть о капитане Копейкине" имеет свою сложную и не лишенную
драматизма творческую историю. Сохранились три редакции этой повести,
весьма существенно между собой отличающиеся. Наиболее острой в идейном
отношении была первая.
Окончательно готовя поэму к печати, Гоголь в предвидении цензурных
затруднений несколько смягчил самые резкие мости первой редакции повести о
Копейкине и снял со финал. Здесь рассказывалось о том, чем занимался
Копейкин с целой армией из "беглых солдат" в рязанских лесах. По дорогам не
стало никакого про езда, но "все это, собственно, так сказать, устремлено
на одно только казенное". Людей, которые ездили по своей надобности, но
трогали. Но зато всему, что было связано с казной - "спуска никакого!".
Мало того. Чуть прослышит Копейкин, что в "деревне приходит срок платить
казенный оброк - он уж там". Велит старосте подавать все, что снесено в
счет казенных оброков и податей да расписку пишет крестьянам, что, мол,
деньги в счет податей ими все уплачены. Таков капитан Копейкин.
Все это место о Копейкине-мстителе было в цензурном отношении
абсолютно непроходимо. И Гоголь решил снять его, сохранив в последующих
двух редакциях лишь намек на эту историю. Там сказано, что в рязанских
лесах появилась шайка разбойников и что атаманом ее был "не кто другой..."
- этим ироническим отточием и завершалась повесть.
Все же Гоголю удалось сохранить в финале одну деталь, которая в
какой-то мере восполняла автоцензурную купюру. Рассказывая о том, что слухи
о капитане Копейкине, после того как его выслали из Петербурга, канули в
Лету, почтмейстер затем добавляет важную, многозначительную фразу: "Но
позвольте, господа, вот тут-то и начинается, можно сказать, нить, завязка
романа". Министр, выслав Копейкина из столицы, думал - тем делу и конец. Но
не тут-то было! История только начинается! Копейкин еще покажет себя и
заставит о себе говорить. Гоголь не мог в подцензурных условиях открыто
рассказать о похождениях своего героя в рязанских лесах, но чудом
пропущенная цензором фраза о "завязке романа" давала понять читателю, что
все рассказанное до сих пор о Копейкине - только начало, а самое главное -
еще впереди.
Гоголевский образ Копейкина восходит, как это установлено современными
исследователями, к фольклорному источнику - разбойничьей песне ("Копейкин
со Степаном на Волге"), записанном Петром Киреевским в нескольких вариантах
со слов Н. Языкова. В. Даля и др. Гоголь знал эти народные песни и, по
свидетельству Киреевского, однажды рассказывал о них на вечере у Д. Н.
Свербеева (см.: Е. Смирнова-Чикина. Комментарий к поэме Гоголя "Мертвые
души". М., 1964, с. 153-154; также: Н. Степанов. Гоголевская "Повесть о
капитане Копейкине" и ее источники. - "Известия АН СССР", ОЛЯ, 1959, т.
XVIII, вып. 1, с. 40-44).
В самой первоначальной редакции финал повести был осложнен еще одним
эпизодом. Накопив денег, капитан Копейкин вдруг уехал за границу, в
Америку. И оттуда написал государю письмо, в коем просит не преследовать
оставшихся на родине его товарищей, невинных и им лично вовлеченных в
известное дело. Копейкин призывает царя проявить монаршую милость и в
отношении раненых, чтобы впредь ничего подобного тому, что происходило в
рязанских лесах, не повторялось. И царь "на этот рай", как иронически
замечено у Гоголя, проявил беспримерное великодушие, повелев "остановить
проследование виновных", ибо увидел, "как может невинный иногда произойти".
Цензурные затруднения, с которыми столкнулся Гоголь, оказались гораздо
более серьезными, чем он предполагал. В ослабленном виде, даже без финала,
"Повесть о капитане Копейкине" содержала в себе очень острое политическое
жало. И это было верно угадано петербургской цензурой, ультимативно
потребовавшей от автора либо выбросить всю "Повесть...", либо внести в нее
существенные исправления. Гоголь не жалел усилий, чтобы спасти "Повесть..."
Но они оказались безрезультатными. 1 апреля 1842 года А. Никитенко сообщил
писателю: "Совершенно ненозвожным к пропуску оказался эпизод Копейкина -
ничья власть не могла защитить его от гибели, и вы сами, конечно,
согласитесь, что мне тут нечего было делать" ("Русская старина", 1889, Љ 8,
с. 385).
Гоголь был весьма огорчен подобным исходом дела. 10 апреля он писал
Плетневу: "Уничтожение Копейкина меня сильно смутило! Это одно из лучших
мест в поэме, и без него - прореха, которой я ничем не в силах заплатать и
зашить". Воспользовавшись дружескими отношениями с цензором Никитенко,
Гоголь решил откровенно объясниться с ним. Писатель был убежден, что без
Копейкина издавать "Мертвые души" невозможно. Повесть необходима,
разъясняет он в письме к Никитенко, "не для связи событий, но для того,
чтобы на миг отвлечь читателя, чтобы одно впечатление сменить другим". Это
замечание чрезвычайно важно.
Гоголь подчеркивал, что весь эпизод с Копейкиным для него "очень
нужный, более даже, нежели думают они", цензоры. Они, цензоры, "думали" об
одних местах повести (и Гоголь их удалил или смягчил), а Гоголю были
особенно важны, видимо, другие. Они, эти места, обнаружатся, если мы
сравним все варианты и выделим в них идею, без которой Гоголь не мыслил
себе повести и ради которой он писал.
Во всех вариантах министр (генерал, начальник) говорит Копейкину
слова, которые тот повторяет и в соответствии с которыми дальше действует: