Дуэль

   Дуэль


     Издательство "Художественная литература", М., 1968.
     OCR Бычков М.Н.

I

     Было восемь часов утра - время, когда  офицеры,  чиновники  и  приезжие
обыкновенно после жаркой, душной ночи купались в море и потом шли в павильон
пить кофе или чай. Иван  Андреич  Лаевский,  молодой  человек  лег  двадцати
восьми, худощавый блондин, в фуражке министерства финансов и в туфлях, придя
купаться, застал на берегу много знакомых  и  между  ними  своего  приятеля,
военного доктора Самойленко.
     С большой стриженой головой, без шеи, красный,  носастый,  с  мохнатыми
черными бровями и с седыми бакенами, толстый, обрюзглый, да еще  вдобавок  с
хриплым армейским басом,  этот  Самойленко  на  всякого  вновь  приезжавшего
производил неприятное впечатление бурбона и хрипуна,  но  проходило  два-три
дня после первого знакомств, и  лицо  его  начинало  казаться  необыкновенна
добрым, милым и даже красивым. Несмотря на  свою  неуклюжесть  и  грубоватый
тон.  эго  был  человек   смирный,   безгранично   добрый,   благодушный   и
обязательный. Со всеми в городе он был на "ты", всем  давал  деньги  взаймы,
всех лечил, сватал, мирил, устраивал пикники,  на  которых  жарил  шашлык  и
варил очень вкусную уху из кефалей; всегда  он  за  кого-нибудь  хлопотал  и
просил и всегда чему-нибудь радовался. По общему мнению, он был безгрешен, и
водились за ним только две слабости: во-первых, он стыдился своей доброты  и
старался  маскировать  ее  суровым  взглядом  и  напускною   грубостью,   и,
во-вторых,  он  любил,  чтобы  фельдшера  и  солдаты  называли   его   вашим
превосходительством, хотя был только статским советником.
     - Ответь мне, Александр Давидыч, на  один  вопрос,  -  начал  Лаевский,
когда оба они, он и Самойленко, вошли в воду по самые плечи. -  Положим,  ты
полюбил женщину и сошелся с ней; прожил ты с нею, положим, больше двух лет и
потом, как это случается, разлюбил и стал  чувствовать,  что  она  для  тебя
чужая. Как бы ты поступил в таком случае?
     - Очень просто. Иди, матушка, на все четыре стороны - и разговор весь.
     - Легко сказать! Но если ей  деваться  некуда?  Женщина  она  одинокая,
безродная, денег ни гроша, работать не умеет...
     - Что ж? Единовременно пятьсот в зубы или двадцать пять помесячно  -  и
никаких. Очень просто.
     - Допустим, что у тебя есть и пятьсот и  двадцать  пять  помесячно,  но
женщина, о которой я говорю, интеллигентна и горда. Неужели  ты  решился  бы
предложить ей деньги? И в какой форме?
     Самойленко хотел что-то ответить, но в это время большая волна  накрыла
их обоих, потом ударилась берег и с шумом покатилась назад по мелким камням.
Приятели вышли на берег и стали одеваться.
     -  Конечно,  мудрено  жить  с  женщиной,  если  не  любишь,  -   сказал
Самойленко, вытрясая из  сапога  песок.  -  Но  надо.  Ваня,  рассуждать  по
человечности. Доводись до меня, то я бы к виду ей не показал, что  разлюбил,
а жил бы с ней до самой смерти.
     Ему вдруг стало стыдно своих слов; он спохватился и сказал:
     - А но мне, хоть бы и вовсе баб не было. Ну их к лешему!
     Приятели  оделись  и  пошли  в  павильон.  Тут  Самойлеико  был   своим
человеком, и для него имелась даже особая посуда. Каждое утро  ему  подавали
на подносе чашку кофе, высокий граненый стакан с водою и со  льдом  и  рюмку
коньяку; он сначала выпивал коньяк, потом горячий кофе, потом воду со льдом,
и это, должно быть, было очень вкусно, потому что после питья глаза  у  него
становились маслеными, он обеими руками разглаживал бакены и говорил,  глядя
на море:
     - Удивительно великолепный вид!
     После долгой ночи, потраченной на невеселые, бесполезные мысли, которые
метали спать и, казалось, усиливали духоту и мрак ночи, Лаевский  чувствовал
себя разбитым и вялым. От купанья и кофе ему не стало лучше.
     - Будем, Александр Давндыч, продолжать наш разговор, - сказал он.  -  Я
не буду скрывать и скажу тебе откровенно, как другу:  дела  мои  с  Надеждой
Федоровной плохи... очень плохи! Извини, что я посвящаю тебя в  свои  танцы,
но мне необходимо высказаться.
     Самойлоеко, предчувствовавший,  о  чем  будет  речь,  потупил  глаза  и
застучал пальцами по столу.
     - Я прожил с нею два года и разлюбил...  -  продолжал  Лаевский,  -  то
есть, вернее, я понял, что никакой любви не было...  Эти  два  года  были  -
обман.
     У Лаевского была привычка во время  разговора  внимательно  осматривать
свои розовые ладони, грызть ногти или мять пальцами  манжеты.  И  теперь  он
делал то же самое.
     - Я отлично знаю, ты не можешь мне помочь, - сказал  он,  -  но  говорю
тебе, потому что для нашего брата неудачника и лишнего человека все спасение
в разговорах. Я должен обобщать каждый  свой  поступок,  я  должен  находить
объяснение и  оправдание  своей  нелепой  жизни  в  чьих-нибудь  теориях,  в
литературных типах,  в  том,  например,  что  мы,  дворяне,  вырождаемся,  и
прочее... В прошлую ночь, например, я утешал себя тем, что все время  думал:
ах, как прав Толстой, безжалостно прав! И мне было легче от этого.  В  самом
деле, брат великий писатель! Что ни говори.
     Самойленко, никогда не читавший Толстого  и  каждый  дет,  собиравшийся
прочесть его, сконфузился и сказал:
     - Да, все писатели пишут из воображения, а он прямо с натуры...
     - Боже моя, - вздохнул Лаевский,  -  до  какой  степени  мы  искалечены
цивилизацией! Полюбил я замужнюю женщину; она меня  тоже...  Вначале  у  нас
были и поцелуи, и тихие вечера, и клятвы,  и  Спенсер,  и  идеалы,  и  общие
интересы... Какая ложь! Мы бежали, в сущности, от мужа, но лгали  себе,  что
бежим от пустоты нашей интеллигентной жизни.  Будущее  наше  рисовалось  нам
так: вначале на Кавказе, пока мы ознакомимся с местом  и  людьми,  я  надену
вицмундир и буду служить, потом же на  просторе  возьмем  себе  клок  земли,
будем трудиться в поте лица, заведем виноградник, поле  и  прочее.  Если  бы
вместо меня был ты или этот твой  зоолог  фон  Корен,  то  вы,  быть  может,
прожили  бы  с  Надеждой  Федоровной  тридцать  лет  и  оставили  бы   своим
наследникам богатый виноградник и тысячу десятин кукурузы, я же почувствовал
себя банкротом с первого дня. В городе невыносимая жара, скука, безлюдье,  а
выйдешь в поле, там под каждым кустом и камнем чудятся фаланги, скорпионы  и