По поводу крейцеровой сонаты

I

Хоронили Федора Михайловича Достоевского. День был суровый и пасмурный.
Я в этот день был нездоров и с большим над собою усилием проводил гроб до
ворот Невского монастыря. В воротах произошла большая давка. В тесноте
раздались стоны и крики. Драматург Аверкиев показался на возвышении над
толпою и что-то кричал. Голос у него был громкий, но разобрать слов было
невозможно. Одни говорили, что он учреждает порядок, и хвалили его за это, а
другие на него сердились. Я остался в числе тех, которых не пропустили в
ограду, и, не видя цели оставаться здесь долее, возвратился домой, выпил
теплого чаю и уснул. От холода и разнородных впечатлений я чувствовал себя
очень уставшим и спал так крепко и долго, что не встал к обеду. Обеда мне в
этот день так и не пришлось есть, потому что к сумме разнородных впечатлений
неожиданно прибавилось еще одно новое, весьма меня взволновавшее.
В густые сумерки меня разбудила моя девушка, сказав мне, что ко мне
пришла какая-то незнакомая дама и не хочет уходить, а настойчиво просит,
чтобы я ее принял. Дамские посещения к нашему брату, пожилому писателю, вещь
довольно обыкновенная. Немало девиц и дам ходят к нам просить советов для их
литературных опытов или ищут у нас какого-нибудь содействия в устройстве их
дел с незнакомыми редакциями. Поэтому приход дамы и даже ее настойчивость
меня нисколько не удивили. Когда горе велико, а нужда неотступчива - не
мудрено сделаться и настойчивым.
Я сказал девушке, чтобы она попросила даму в кабинет, и сам стал
приводить себя в порядок. Когда я вошел в свой кабинет, на большом столе
была зажжена моя рабочая лампа. Она сильно освещала стол, но комната
оставалась в полумраке. Незнакомая дама, сделавшая мне на этот раз визит,
была мне действительно незнакома.
Когда я отыскал ее глазами и хотел ее просить сесть в кресло, мне
показалось, что она как будто избегает освещенных мест комнаты и старается
держаться в тени. Это меня удивило. Особы, мало застенчивые, неопытные,
иногда церемонятся и стесняются таким же образом, но удивительнее всего мне
показалось ажитированное состояние этой дамы, которое мне как-то
чувствовалось и сообщалось. Она была одета прекрасно, скромно, на ней было
все дорогое и изящное: прекрасное плюшевое пальто, которое она не сняла в
прихожей и в котором оставалась все время, пока говорила со мной; черная
изящная шляпочка, очевидно парижской модели, а не русского производства, и
черная вуалетка. сложенная вдвое и завязанная назади так, что я мог видеть
только белый круглый подбородок и иногда сверкание глаз сквозь двойную сетку
вуали. Вместо того чтобы назвать себя и сказать цель своего прихода, она
начала с того, что сказала мне:
- Могу ли я рассчитывать на то, что вам нет никакого дела до моего
имени?
Я отвечал ей, что она на это вполне может рассчитывать. Тогда она
попросила меня сесть в кресло перед лампой, бесцеремонно подвинула зеленый
тафтяной кружок на абажуре лампы так, что весь свет падал на меня и затемнял
ее лицо, и сама села по другой бок стола и снова спросила:
- Вы одинокий?
Я отвечал ей, что она не ошибается: я - одинокий...
- Могу ли я говорить с вами совершенно откровенно? Я отвечал ей, что
если она питает ко мне доверие, то я не вижу, что мешает говорить так, как
ей угодно.
- Мы здесь одни?
- Совершенно одни.
Дама встала и сделала два шага по направлению к другой комнате, где
помещалась моя библиотека, и за нею - спальня. В библиотеке в это время
горел матовый фонарь, при котором можно было видеть всю комнату, Я не
тронулся с места, но сказал для успокоения дамы, что она видит, что у меня
нет никого, кроме прислуги и маленькой сиротки, которая не может играть
никакой роли в ее соображениях. Тогда она села снова на свое место, снова
подвинула зеленый кружок и сказала:
- Вы меня извините, я в большом возбуждении... и мое поведение может
показаться странным, но имейте ко мне сострадание!
Рука ее, которая протягивалась опять к тафтяному кружку на лампе, была
обтянута в черную лайковую перчатку и сильно дрожала. Вместо ответа я
предложил ей выпить воды. Она меня удержала и сказала:
- Это не нужно, я не так нервна, я пришла к вам потому, что эти
похороны... эти цепи... этот человек, который производил на меня такое
необыкновенно сильное, ломающее впечатление, это лицо и воспоминание обо
всем, что мне приходилось два раза в жизни рассказывать, перепутало все мои
мысли. Вы не должны удивляться тому, что я пришла к вам. Я расскажу вам,
почему я это сделала, - это ничего, что мы с вами не знакомы: я вас читала
много, и многое мне было так симпатично, так близко, что теперь я не могу
отказать себе в потребности, чтоб говорить с вами. Может быть, то, что я
задумала сделать, есть величайшая глупость. Я хочу прежде опросить вас об
этом, и вы должны отвечать искренно. Что вы мне посоветуете, я и сделаю.
Ее контральтовый голос дрожал, и руки, которым она не находила места,
трепетали.

II

Посещения и приступы в таком роде в течение моей литературной жизни
бывали хоть не часто, но бывали.
Более свойственны они были людям с политическим темпераментом, которых
успокаивать довольно трудно, а помогать вдвойне рискованно и неприятно, тем
более что в этих случаях всегда почти не знаешь, с кем имеешь дело. На этот
раз мне прежде всего пришло в голову, что эта дама также обуреваема
политическими страстями, что у нее есть какой-нибудь замысел, который, по
несчастию, пришло в голову мне доверить; вступление ее беседы имело много
похожего на это, и потому я неохотно сказал ей:
- Не знаю, о чем вы будете говорить. Я ничего не смею обещать вам, но
затем, если личные чувства ваши привели вас ко мне по доверию, которое
внушает вам моя жизнь и репутация, то я ни в каком случае не нарушу того,
что вы хотите мне передать, очевидно, как тайну.
- Да, - сказала она, - как тайну, как совершенную тайну, и я уверена,
что вы ее сохраните. Мне нет нужды повторять вам, почему ее надо сохранить;
я знаю, что вы чувствуете, я не могу так ошибаться: лицо ваше мне говорит
лучше всяких слов, и при этом для меня нет выбора. Повторяю вам, я готова
сделать поступок, который одну минуту представляется мне честным и сейчас же
представляется мне грубостью: выбор должен быть сделан сейчас, сию минуту, и
это зависит от вас.
Я не сомневался, что вслед за этим последует откровение политического
характера, и неохотно сказал:
- Я вас слушаю.
Несмотря на двойную вуаль, я чувствовал на себе пристальный взгляд моей
гостьи, которая глядела на меня в упор и твердо проговорила:
- Я неверная жена! Я изменяю моему мужу. К стыду моему должен сказать,
что с сердца моего при этом открытии спала великая тяжесть; о политике,
очевидно, не было и помину.
- Я изменяю прекрасному, доброму мужу; это продолжается шесть...
больше!.. - я должна сказать правду,
иначе не стоит говорить: это продолжается восемь лет... и
продолжается... или нет, это началось с третьего месяца брака; позорнее
этого нет ничего на свете! Я не стара, но у меня дети, вы понимаете?
Я качнул утвердительно головой.
- Вы понимаете, что это значит. Два раза в жизни, как к вам, я
приходила к тому... кого мы хоронили и чья смерть меня всю переброила,
призналась ему в своих чувствах; он был раз со мной груб, другой - нежен,
как друг. Как это... не похоже на то состояние, в котором я к нему
приходила, и, наконец, я хочу, чтобы вы мне дали тот совет, который мне
нужен. Хуже всего в жизни обман, я это чувствую, мне кажется, лучше открыть
свою гадость, перенести наказание и быть униженной, разбитой, выброшенной на
мостовую, - я не знаю, что может со мной случиться... я чувствую
непреодолимую потребность прийти и все рассказать моему мужу; я чувствую эту
потребность шесть лет. Между началом моего преступления прошло два года, в
которые я не видала... того;