Двадцать девятое июня

    Двадцать девятое июня
    
    (Рассказ охотника, никогда в цель не попадающего)
    
    Было четыре часа утра...
    Степь обливалась золотом первых солнечных лучей и, покрытая росой, сверкала, точно усыпанная бриллиантовою пылью. Туман прогнало утренним ветром, и он остановился за рекой свинцовой стеной. Ржаные колосья, головки репейника и шиповника стояли тихо, смирно, только изредка покланиваясь друг другу и пошептывая. Над травой и над нашими головами, плавно помахивая крыльями, носились коршуны, кобчики и совы. Они охотились...
    Аким Петрович Отлетаев, мировой судья, земский врач, я, зять Отлетаева Предположенский и волостной старшина Козоедов ехали все шестеро на отлетаевской коляске-розвальне на охоту. За коляской, вывалив языки, бежали четыре пса. Я и земский врач народ худенький, остальные же толсты, как стоведерные бочки, а потому, несмотря на то. что дедовская коляска была и широка и глубока, нам было до чертиков тесно. Я то и дело толкал локтем и ружейным прикладом в живот Козоедова. Все мы толкались, пыхтели, морщились, всей душой ненавидели друг друга и с нетерпением ждали того времени, когда нам можно будет вылезть из коляски. Ехали мы подальше в степь пострелять куропаток, стрепетов, перепелов, болотной дичи и, если фортуна оглянется на нас, дрохв. Предводительствовал нами хозяин коляски и коней Отлетаев, по милости которого мы и ехали на охоту. Тела наши были сдавлены, но зато души были преисполнены радостями самого высшего качества!
    Кто никогда не ездил и не шлялся на охоту, тому не понять этих радостей. Мы держали наши ружья и глядели на них так любовно, как маменьки глядят на своих сыночков, подающих большие надежды.
    - А каков наш будет маршрут? - спросил я, когда мы отъехали от Отлетаевки верст на десять.
    - Сейчас едем на Еланчик, - отвечал Отлетаев, - бекасов стрелять... Отсюда ото верст восемь будет. Там же и перепелов на просе постреляем... Пострелявши перепелов, ночевать станем, а уж завтра чуть свет у нас самая-то настоящая стрельба начнется...
    - А что, господа, как думаете, - спросил я, показывая пальцем на коршуна, который купался далеко в небесной синеве, - можно ли попасть отсюда? Попадете?
    - Не попадешь! - сказал Отлетаев. - Далеко очень! Впрочем, из моего ружья попадешь...
    - И из вашего ружья не попадешь, - заметил Предположенский.
    - Попадешь. Дробью не попадешь, не достанет, а пулей наверно...
    - И пулей не попадешь.
    - Уж это позвольте мне знать, попаду я или не попаду! Вы ружья моего не знаете, а я знаю... Вы отродясь не видали хороших ружей, а потому это вам и кажется таким странным... Я и дальше попадал...
    Предположенский откинул назад голову и засмеялся...
    - Чего же смеешься? - продолжал Отлетаев. - Не веришь, небось?
    - Разумеется, не верю.
    - Гм... Ружья моего, значит, не знаешь... Ружье замечательное! Недаром шестьсот целковых стоит...
    - Сколь...ко?? - спросил Предположенский и вытянул шею... - Сколько? Повторите, папаша!
    - Шестьсот рублей... Чего же ты смеешься? Ты погляди на ружье, да потом и скаль зубы!
    - Я вижу... Чьей фабрики?
    - Марсельское... Фабрики Лепелье...
    - Лепелье? Не слыхал что-то такой фабрики... Ружье, как ружье... Рублей сто стоит... Не люблю, тесть, когда вы врете! Зачем врать? Я не понимаю, зачем врать?
    - Ружье хорошее, - заметил мировой, - но шестисот не стоит. Вы переплатили, Аким Петрович!
    - Он вовсе не переплачивал! - горячился Предположенский, - он врет! Врет, как школяр!
    Отлетаев завертелся и покраснел.
    - Не таковский, чтоб врать, - сказал он. - Так-то-с! Ты вот... ты вот так врешь! Ну да! Ты_вот так и норовишь уколоть! С тобой ездить не следует. Я не знаю, зачем я с тобой поехал!..
    - И не ездил бы... Зачем врать, не понимаю! Врет, как свинья!
    - Сам свинья! Свинья и дурак вместе с тем...
    Мы начали усовещевать Предположенского.
    - Пусть он не врет! - оправдывался непокорный зять. - Моя душа возмущается, ежели кто врет... И свиньей пусть не бранится. Сам он свинья, вот что! А если ему неприятно, что я еду, так... шут с ним! Я могу и не ехать!
    - Ну, полноте! Аким Петрович и не думал вас оскорблять! Стоит ли поднимать бурю из-за пустяков?
    Предположенский надулся, как объевшийся индюк, и умолк.
    - Нельзя-с! - обратился, немного погодя, к Предположонскому Козоедов. - Нельзя-с! Он вам теперь, можно сказать, заместо родителев, тесть он вам, а вы грубости наносите... А грешно!
    Зять взглянул презрительно на старшину и сардонически усмехнулся...
    - Тебя спрашивают нешто? - спросил он. - Спрашивают? Молчи, коли... Сиди, ежели сидишь!.. Заместо родителев... Говорить еще не умеешь, а тоже лезешь... Гм... Суконное ры... Мужлан!
    - Вот видите-с, какие вы! Не любите, коли люди покойно сидят. Я хотя и из простого звания произошел, хотя, могу сказать, и никакого образования не проходил, но могу сказать, что имею в груди, и в сердце, и в душе всякие чувства, а вы вот так нет, хоть вы и науки проходили по всем степеням... Так-то-с!
    - Перестаньте, господа! - вмешался я. - Полно вам друг другу мораль читать! Давайте молчать...
    Отлетаев с сопеньем вытащил из бокового кармана объемистый, сильно потертый портсигар и запустил в него свои толстые пальцы. Доктор и мировой протянули руки к его портсигару.
    - Нет-с, извините-с! - сказал внушительно Отлетаев. - Дружба дружбой, а табачок врозь. Мне самому не хватит... Дорога велика, а у меня папирос-то с собой только четыре десятка...
    Доктор и мировой сильно сконфузились и, чтобы скрыть подальше от света белого свой конфуз, засвистали из "Мадам Анго".
    Отлетаев был глуп, как сорок тысяч братьев, и невежа страшная...
    Мы его терпеть не могли. Сконфуженный доктор закурил собственную папироску и начал рассказывать анекдоты. Рассказал он их штук двадцать; из них только один не был сальным, остальные же так и таяли в наших ушах.
    - А вы, батенька, мастер! - похвалил я доктора. - Не знал я, что вы такой юморист!
    - Да-с... Кое-что знаем, - сказал доктор. - Ежели б я захотел в журналах сотрудничать, то миллионы бы имел. Больше вашего зарабатывал бы.
    - Не сомневаюсь... Чего же не сотрудничаете?
    - Не хочу!
    - Почему же?
    - Не хочу, вот и все! Совесть есть! Нешто человек с совестью может в ваших журналах писать? Никогда! Я даже не читаю никогда газет! Считаю болванами тех, кто выписывает их, тратит деньги...
    - А я наоборот, - заметил мировой, - считаю тех болванами, кто не тратит деньги на газеты...
    - Доктор не в духе сегодня, - сказал я. - Не будем его трогать...
    - Кто вам сказал, что я не в духе? Я в духе... Вы потому так заступаетесь за газеты, что в них пишете, а по-моему, они... тьфу! Яйца выеденного не стоят. Врут, врут и врут. Первые вруны и сплетники! Газетчики - те же адвокаты... Врут и не имеют совести!
    - Я был адвокатом, - сказал мировой, - а совесть имел.
    Предположенский и Козоедов переглянулись и ехидно улыбнулись.
    - Я не про вас говорю... Я вообще... Вообще все мошенники... И газетчики, и адвокаты, и все...
    Я, вместо того чтобы молчать, продолжал заступаться за газетчиков. Мировой продолжал заступаться за адвокатов... В коляске поднялся спор.
    - А медицина-то ваша? - ухватился я. - Медицина? Что она стоит? Небось не врете? Только денежки берете! Что такое доктор? Доктор есть предисловие гробокопателя... вот что-с! Впрочем, я не знаю, для чего я с вами спорю? Разве у вас есть логика?